Анна Ломова (Дайнека)

С детства помню: выйти из спальни на кухню и не поссориться — просто нереально. – Куда собралась в такой душегрейке? – В школу. – Февраль, самый холодный месяц! Ты не смотри, что солнце. Надевай пуховик, а то опять будешь мерзнуть. Мне тринадцать, мы живем в Измайлове. До школы ровно сто десять шагов, два подъезда вдоль нашего дома. – Пап, я не замерзну. – А я говорю, замерзнешь! Надевай-надевай, нечего со мной спорить, сама же с синим носом будешь возле подъезда прыгать, как синица. Вздыхаю, переодеваюсь. Папа — великий ворчун и спорщик, для него есть только два мнения: его и неправильное. Если мы обедаем вместе, папа обязательно заставит меня доесть котлету: «Ты же бледная как смерть! Сразу видно — гемоглобина не хватает». Если я при нем буду собираться на репетицию в школьный театр, он потребует, чтобы я стерла стрелки: потом маньякам замучаемся объяснять, что сейчас такая мода. Стирай-стирай, вот так только оставь, во-о-от, теперь я за тебя чуть более спокоен… Мама просит его отста

Чем ближе Оксана подходила к дому, тем сильнее нервничала. Она пошла совсем медленно, оттягивая момент разговора с мамой... Оксана с детства была послушной девочкой, старалась не расстраивать маму. Училась на пятёрки, выступления в музыкальной школе неизменно вызывали похвалы преподавателей. Мама часто повторяла, что живёт ради Оксаны, вкладывает в неё много сил, поэтому надеется, что дочь оправдает её ожидания. Когда ушёл отец, она не вышла замуж, хотя могла бы, недостатка в поклонниках не было. Вот на какие жертвы она шла ради дочери. Оксана любила маму и старалась её не огорчать. Лишь в пятом классе она обиделась на неё. Оксана попросила маму купить на новогодний утренник розовое пушистое платье принцессы, как у Леночки Нестеровой. А мама купила обычное платье. Оксана так расстроилась, что перед самым новогодним утренником у неё поднялась температура. Ни на какой праздник она, конечно, не попала. Когда мама узнала причину болезни дочери, то поджала недовольно губы и сказала, что сча

— Ну что, ты будешь плакать в жилетку или как? — спросил парень за барной стойкой и чуть улыбнулся. — А смысл? — спросил я, глядя куда-то в стол. Ответ мне был не нужен. Мне был нужен хоть один резон остаться на этом свете. — Просто человеческое общение, — бармен пожал плечами, вытирая очередной фужер. Он расставил их в сверкающий ряд, иногда проводя пальцем по золотистой кромке, от чего тонкие фужеры издавали какой-то божественный стон. — Ну хорошо, вот тебе общение, — вздохнул я. — Моя жена ушла к лучшему другу, они забрали все деньги и наш бизнес. — Ауч! — он покачал головой. — Хреново. — Не то слово. Сегодня я потерял всё. — Не всё, — ответил бармен. — Ты ещё жив. — Лучше бы я не был. Я наконец посмотрел на него. С длинными волосами, собранными в хвост, в белой рубашке и джинсах, он был худ до прозрачности. Огромные глаза исполнены печали, словно видели все беды мира. Он кивнул, налил из графина немного воды в каждый фужер и стал наигрывать на них мелодию. Она рождалась медленно, с

— Мы собаку отдаём, — сказал мужчина, поставив переноску на мой стол, как чемодан со щёлкнувшими замками. — Сегодня. — Кто «мы»? — спросил я. — Я, — сказал он после паузы. — И жильё наше. Хозяйка квартиры не принимает животных. Да и… — он кивнул в сторону девочки, — результата никакого. Девочке было семь. Шапка с ушами, варежки на резинке, взгляд из-под бровей, как у людей, которые уже прожили несколько войн. Она сидела рядом с собакой на полу, не отпуская поводок. Собака — рыже-белая дворняга с ясными глазами — дышала как печка и подталкивала девочке ладонь носом: «я тут». Девочку звали Даша, собаку — Листик. Почему Листик? «Потому что нашёлся в листьях, — сказала мать, тихо, — осенью. Мы подобрали». — «Результата нет» — это какого? — уточнил я. — Мы надеялись, — сказал отец, глядя на пустую стену, — что Даша начнёт… ну… говорить. Она молчит полгода. С собакой — тоже. Я думал, будет по-другому. А теперь проблемы: соседям шум, хозяйка квартиры «против шерсти», у нас сами знаете… — о