Лариса Комарова

– Мам, так такая худощавая русоволосая, кх... непромытая такая женщина... Это мать многодетная что ли? – как-то спросила Вика маму, глядя из окна. Эту женщину она видела не часто. НАЧАЛО – Она-а, – мама сидела на высокой подушке, кивала, – Катерина. Горемамаша, да и только. – Да? Пьет? – Временами. Но, знаешь, она и трезвая – дура дурой. – Ну, чего ж ты так? Не похоже на тебя. – Так ведь не одна я так считаю, вон хоть у Веры спроси. У нее все дети почти, ну, кроме двух последних пацанов, от разных отцов. Пятеро. Вот и гляди, кому бы надо... Мама все ещё переживала за Вику, за то, что не случилось у нее деток. – Последним мальчишкам больше повезло, – продолжила мама с придыханием, – У них дед с бабкой хорошие. Нет-нет, да заберут. И одевают, и помогают. Только через неделю опять они бегают грязные и голодные. Опеку мать не дает, это ж денег лишится. – Да уж... А остальные? – Остальные-то... А какие остальные? Лешка у нее сел. Избили они мужичка хорошего. Ох... – Устала? Может ляжешь? –

В ту ночь задувал холодный ветер, периодично по подоконнику долбил своими холодными онемевшими пальцами дождь. Осень... Степан Иваныч не спал. Он маялся. Болели суставы, ныло сердце, наваливалась тоска. Он пил сердечные капли, растирал места больные, раскачивался на койке, но боль не уходила. С тех пор, как умерла его любимая Людочка, он уж и не жил, а так – доживал, считай. Надеялся на мудрость будущего, которая уготовила ему ближайший уход. Утром он встал лишь для того, чтоб вызвать себе "скорую".  Он уже подошёл к аппарату, висевшему у них в прихожей, уселся на кушетку, протянул руку, как вдруг телефон зазвонил. – Здорово, Стёп! Слава Богу, ты дома. Помощь твоя нужна, друг. Выручай, – голос дрожал на другом конце спирального шнура. Звонил его старый фронтовой друг. Лежал он с приступом в больнице, вчера оперировали ему аппендицит. А его непутёвая дочь о болезни отца не знала. Отправила она маленькую дочку с чужими людьми к деду проходящим поездом.  Поезд этот приходил на станцию Р

И однажды выскочил на двор Гришка с криком. – Ма! Ма! Батя с дядь Федей лупцуются! Когда влетела Татьяна в дом, Борис держал Федора за грудки, прижав к печи. Оба растрепанные, раскрасневшиеся. Только лицо у Бориса – вот-вот убьет, а Федор упрям и обижен, смотрит на Бориса прямо и без испуга. Начало – Ножик свой не хочешь достать, а? Прирезать меня не хочешь? – кричал Борис. – Боренька, отпусти! – кинулась к мужу Татьяна. Он ослабил хватку, оттолкнул Федора, тот упал боком на скамью.  – Ну, что вы никак не поделите, а? Ну, как же так?! – причитала Татьяна, – Детей мне перепугали!  Борис сунул ноги в сапоги, хлопнул дверью и вышел из дома. Татьяна посмотрела на Федю, схватила пиджак и кепку Бориса и помчалась за ним. Он уж широко шагал по улице. – Борь! Борь! Да постой ты! Не ершись, – догнала. Он остановился, взял и надел пиджак, кепку.  – Ну, чего вам делить-то, Борь? Ну.. – Вот что, Татьяна, решай! Либо – я, либо – он. Не буду я с ним под одной крышей жить. Так и знай. Тебе решать,

Зима в тот год ударила рано и люто, словно решила напомнить людям, кто в этих краях хозяин. Уже в ноябре морозы перевалили за тридцать, а к середине декабря столбик термометра и вовсе примёрз где-то под сорок, и воздух стал колючим, как битое стекло. Снег лежал плотный, слежавшийся, и ветер гонял по нему белую пыль, закручивая в маленькие смерчи. В такую погоду хороший хозяин собаку из дома не