ирина чинёнова

Он мог бы войти в историю с одним единственным фильмом — «Д’Артаньян и три мушкетёра». И этого было бы достаточно, чтобы поколения зрителей запомнили его фамилию. Но Георгий Юнгвальд-Хилькевич был не из тех, кто делает ровно столько, сколько нужно. Он всегда брал больше. От жизни, от женщин, от рюмки. И от себя самого — тоже больше, чем следовало. «Я был бабником и алкоголиком», — отмахивался он от вопросов о личной жизни с такой лёгкостью, будто речь шла о погоде на завтра. И добавлял с усмешкой: пять лет собственной биографии он просто не помнит. Провал. Темнота. И это говорит человек, который подарил советскому зрителю песню «Пора-пора-порадуемся» и сделал Боярского национальным героем. Но в жизни этого «самого неправильного режиссёра СССР» случился сюжет покруче любого приключенческого романа. Когда ему перевалило за пятьдесят, он встретил 17-летнюю танцовщицу. И с этого момента бабник и пьяница... исчез. Остался просто влюблённый мужчина, готовый на всё. Всё началось в Ташкенте, в

ПРОЗРЕНИЕ — Мама, ты только не обижайся… но, может, тебе лучше дом продать? Всё равно ты там одна. А деньги поделим по-честному. Эти слова Анна Петровна услышала в свой шестьдесят третий день рождения. Услышала не от чужих людей, не от соседей, не от завистников, а от собственного сына, которому когда-то ночами грела пелёнки у печки, которому отдавала последний кусочек масла, пока сама ела пустую

На дворе начало июня 1941 года. В особняке немецкого посольства в Москве дают грандиозный прием, главная цель которого - убедить советское руководство в абсолютно миролюбивых намерениях Третьего рейха. Посол Германии, аристократичный граф фон Шуленбург, в ударе: он сыплет комплиментами, излучает радушие и в какой-то момент приглашает на вальс роскошную русскую гостью. Даму зовут госпожа Ярцева, она числится скромным представителем Всесоюзного общества культурных связей с заграницей. Гостья благосклонно принимает приглашение, изящно кладет руку на плечо посла и начинает плавно кружиться с ним по паркету, одаривая партнера милыми улыбками. Пока граф упивается светской беседой, госпожа Ярцева, не сбиваясь с ритма вальса, цепким взглядом сканирует пространство вокруг. На стенах парадного зала она замечает странное: там, где ещё недавно висели тяжелые картины, теперь выделяются светлые, невыгоревшие на солнце обойные квадраты. Чуть скосив глаза в сторону коридоров, она видит ещё одну деталь

На ферме в Вэлли-Коттедж, в сорока милях от Нью-Йорка, в сентябре 1979 года умирала женщина девяноста четырёх лет. Звали её Александра Львовна. Соседи давно привыкли, что эта маленькая, сухая старуха с прямой спиной говорит по-английски с тяжёлым акцентом, а на вопрос о фамилии отвечает : «Толстая». Без пояснений. Кто-то кивал из вежливости, кто-то переспрашивал, но сама она никогда не добавляла: «Та самая, младшая дочь». Ни разу за сорок восемь лет жизни в Америке. В местной газете её называли просто «мисс Толстая, основательница фонда». И в этом была вся её жизнь. Целый век, сжатый в одну чужую фамилию, которая перестала быть родной, но так и не стала чьей-то ещё. Она родилась в июне 1884 года в Ясной Поляне, двенадцатым ребёнком. Одиннадцатым, если считать только выживших. Мать, Софья Андреевна, писала в дневнике, что не хотела этой беременности: сил уже не оставалось, старшие дети требовали внимания, сам Лев Николаевич жил своей, отдельной жизнью, в которой для новой колыбели места