Ирина Сорокина

Старый, набитый уставшими после смены людьми автобус дергался на каждом светофоре, словно в агонии. Алина стояла на задней площадке, вдавленная толпой в холодное, запотевшее стекло. Ледяной сквозняк забирался под воротник пальто, но она не чувствовала холода. Внутри нее всё выгорело, оставив лишь звенящую пустоту и липкий, парализующий страх. Она закрыла глаза, и под веками тут же вспыхнуло лицо Руслана — искаженное первобытной, собственнической яростью, когда она посмела повернуться к нему спиной. Он не отступит. Теперь она знала это наверняка. Он будет давить, ломать ее сопротивление, пока не загонит в угол. Когда автобус наконец выплюнул ее на нужной остановке — спальном районе на самой окраине города, где серые панельные многоэтажки жались друг к другу, словно замерзшие бездомные собаки, — уже совсем стемнело. Алина почти бегом преодолела дворы, перепрыгивая через черные лужи, и взлетела на пятый этаж без лифта. Дверь открылась еще до того, как она успела провернуть ключ. На пороге

Я Леньку, зятя, сыном назвала в марте, у Яниной постели. Сказала, и сама осеклась. Слово выскочило раньше, чем я успела его придержать. А ведь двадцать лет до этого я никак не могла заставить себя назвать его даже по имени. Звала как придется: «твой» – это при дочери, а «этот» – при подруге Вале. И то, в основном, когда на Леньку жаловалась. В лучшем случае – Леонид, и то через губу, с недовольным видом. Яна морщилась, а я делала вид, что не замечаю. Что уж теперь скрывать, не легла у меня к нему душа с первого дня. А про себя его и вовсе «приблудышем» звала. * * * Привела его Яна поздней осенью, лет двадцать назад. Мокрый снег лепил в окна, а она стояла в прихожей и держала за рукав здоровенного нескладного парня в рабочих ботинках, с которых натекло на мой коврик. Двадцать лет ему было. Ей – девятнадцать. Штукатур с новостройки на Торговой стороне, приезжий откуда-то из-под Пестова, без родни, без угла. Комната в общаге да сумка с инструментом – все хозяйство, весь капитал. А я дочку

Олег снял с крючка в прихожей запасные ключи и убрал их в карман раньше, чем Наталья успела надеть пальто. — Эти больше не нужны. Я на неделе личинку в замке поменяю. Мамины вещи, которые тебе нужны, забери сегодня. У двери стояли две картонные коробки. Олег сложил туда фотографии, старые платки, книги, скатерть и небольшую деревянную шкатулку. Всё, что сам счёл «памятью», а не имуществом. Наталья посмотрела на коробки и поняла: брат уже распределил не только квартиру, но и мамины вещи, и даже время, когда сестре разрешено за ними приехать. Спорить она не стала. Пока не стала. Три года назад Тамара Павловна оформила дарение квартиры на сына, переход права зарегистрировали, и жильё стало Олеговым. Мать осталась жить там, как и раньше: своя спальня, привычные соседи, магазин во дворе. Никто её не выселял, да она и не собиралась переезжать. Наталья узнала о дарении уже после оформления. В тот вечер они сидели на кухне втроём. Олег рассказывал про ремонт и вдруг сказал: — Теперь хоть понят

Кофе полетел на пол широкой коричневой дугой. — Ой, — сказал главврач Кромской, глядя не на лужу, а на Веру. — Какая досада. Ты же только что здесь возила своей тряпкой. Вера стояла у стены с ведром в руке. Пол блестел. Она закончила его три минуты назад. Коричневые брызги расползались по мрамору, затекая в шов между плитами. — Возила, Алексей Севастьянович. Значит, плохо возила, раз я не заметил и не побоялся пролить. Он тряхнул пустым стаканчиком и бросил его туда же — на пол. Стаканчик покатился, оставляя точечный след. — Убери. И в следующий раз ставь табличку — жёлтую такую. Знаешь, «осторожно, мокро». Ты же понимаешь, что такое табличка. Читать умеешь. За стойкой регистратуры хихикнула медсестра Лиля. Двое ординаторов у лифта сделали вид, что смотрят в телефоны, но плечи их подрагивали. Вера опустилась на колени. Не присела на корточки — встала на колени, потому что шов между плитами нужно было протереть насухо. Иначе останется тёмная полоса. А за тёмную полосу Кромской штрафовал