Наталья Хайдукова

Ефимыч не любил, когда его называли отшельником. «Я не отшельник, — ворчал он редким гостям. — Я просто живу. А вы все — приезжаете». Его избушка стояла не на краю деревни, а в самой глубине урочища Черный Бор, куда даже лесная дорога загибалась с неохотой, будто боялась потревожить вековой покой. Сюда, после с..мрти жены и того, как дети разъехались по городам, он и ушёл — не от людей, а к себе. К тишине, которая была не пустой, а наполненной шелестом кедрачей, перекличкой птиц, гулом ветра в вершинах. Он жил тем, что давал лес: грибами, ягодами, редкой дичью, целебными кореньями, которые знал наперечёт. Он был последним, кто помнил настоящие тропы и умел читать лесную книгу без ошибок. И потому именно к нему в тот поздний осенний день прибежал, запыхавшись, молодой егерь Семён. — Ефимыч, беда в пятом квартале! Медведь в капкане! В самолов стальной попал, рвётся, землю перекопал! Надо решать — или добивать, или… — егерь запнулся, зная нрав старика. Ефимыч молча отложил рубанок, кот

Она лежала на плоском камне третий день. Солнце поднималось, уходило за хребет, возвращалось снова – а она всё лежала, уткнув морду в передние лапы. Дымчато-серый мех с тёмными розетками сливался с гранитом. Длинный хвост, толстый, как не у всякого зверя, свисал вдоль камня, почти касаясь земли. Она не двигала им. Внизу, в ложбине между валунами, хрустнула ветка. Архар – молодой, годовалый, отбившийся от стада. Он пробирался к ручью, талому и мутному. Она слышала каждый его шаг. Слышала, как он остановился, поводя ноздрями. Слышала, как стукнул копытом о камень. Она не пошевелилась. Впалые бока медленно поднимались и опускались. Рёбра проступали сквозь мех – слишком отчётливо для самки, пережившей не первую зиму. Она умела охотиться. Умела выслеживать. Умела ждать часами, распластавшись на выступе, пока добыча не окажется прямо внизу. Архар напился и ушёл. Она закрыла глаза. *** Звук был слабым – тоньше ветра, глуше капели. Писк. Она подняла голову. Уши развернулись вперёд – треугольны