Тамара Дематьева

Март 1944 года. Освобожденный концлагерь Озаричи. Среди погибших и едва живых людей стоит маленькая, пятилетняя девочка. На голове вместо платка — обмотанная мужская рубаха, снятая с замерзшего тела. Ее лицо — маска из грязи и страданий. Но в ее глазах — недетская мудрость и леденящий душу взгляд, в котором отразился весь ужас войны. Это Вера Курьян. В этот момент советский фотокорреспондент наводит на нее объектив, не зная, что этот снимок станет бессмертным символом трагедии и несгибаемой воли к жизни. Ее детство оборвалось в два года. Счастливая жизнь в белорусской деревне Подветка рухнула с приходом немцев. Фашисты начали свой террор: жгли дома, расстреливали людей. Во время одной из облав произошло чудо. «Мама лежала на земле, прикрыв нас собой, — вспоминала Вера Сергеевна. — Сосед подумал: «Убили!» Вдруг видит: я выползла. Уставилась на немца и, что с ребенка возьмешь, заулыбалась. Немец посмотрел пристально, опустил автомат и... заиграл на губной гармошке». Эта детская улыбка, в

Тридцать первое декабря я встретил так же, как и предыдущие четыре – в тишине. Телевизор молчал, и я не собирался его включать. Куранты, поздравления, чужой смех за праздничным столом – всё это осталось в прошлой жизни, там, где ещё был смысл наряжать ёлку и доставать из серванта второй стакан. Дом выстыл. Я сидел на кухне в ватнике, смотрел на узоры инея, расползшиеся по стеклу, и размышлял о том, что пора бы затопить печь. Но не двигался. Какая разница – замёрзну к утру или протяну ещё неделю? Дрова лежали у крыльца, заметённые снегом. Руки ныли от холода, суставы ломило – обычное дело для моих семидесяти. На столе стояла кружка с остывшим чаем. Одна. Все эти годы – одна кружка. Я убрал вторую в тот же день, когда вернулся с кладбища. Пустая могила, гроб с фотографией – хоронили то, что осталось после взрыва, а осталось немного. Документы. Обгоревший пропуск. Справка. Сергей. Я старался не произносить это имя. Даже мысленно. Легче было думать о нём как о чём-то далёком, случившемся н