Сехмет Сехмет

Война уже третий год грызла страну, когда в село Верхние Ключи вернулась Арина Селезнёва. Она вернулась не героиней — просто живая. Худая, с обожжённым солнцем лицом и глазами, в которых навсегда поселилась зима. Её муж, лейтенант Селезнёв, пропал без вести под Вязьмой ещё в сорок втором. Арина не носила траур — чёрного в деревне и так хватало. В Ключах её ждал дом с провалившейся крышей, старый пёс по кличке Буран, который почему-то узнал её сразу, и… Егор. Егор Воронин. Тот самый, которого она когда-то в десятом классе отказала у реки, сказав: «Ты слишком правильный, Егорка. А мне с правильными скучно». Тогда он молча ушёл, а через полгода женился на самой красивой девушке села — на Лидии. Теперь Лидия лежала на деревенском кладбище. Умерла от тифа в сорок третьем. Детей у них не было. Егор встретил Арину у колодца. Просто кивнул, будто они расстались вчера. Но руки у него дрожали так, что ведро выскользнуло и покатилось по пыли. — Вернулась, значит, — сказал он тихо. — Верн

Осень 1927 года. Деревня Крутые Верхи, что прилепилась к крутому берегу Оки, словно ласточкино гнездо. Анна возвращалась с реки с корзиной мокрого белья, когда увидела его. Высокий, в потрёпанном полушубке, он стоял у колодца и пил воду прямо из ковша. Вода стекала по его небритому подбородку и капала на ворот рубахи. Он пил так, будто три дня не видел воды. Это был Матвей Кожин. Тот самый, что пять лет назад ушёл в Красную Армию и пропал без вести где-то под Перекопом. А теперь стоял живой, только глаза стали другие — тёмные, будто два омута. — Здравствуй, Анька, — сказал он низким, чуть хриплым голосом. Анна чуть не выронила корзину. Бельё посыпалось в грязь. — Ты… живой? — Как видишь. Он поставил ковш на сруб и посмотрел на неё так, будто хотел запомнить каждую ресницу. — А я уж тебя замужем видел, — добавил тихо. — Слышал, за Фёдора Лихова вышла. Анна отвернулась, чтобы он не увидел, как у неё задрожали губы. — Вышла. Два года как. Матвей кивнул, будто ожидал именно это

Лето 1912 года. Деревня Дубровки. Ярко светит солнце освещая неимоверную природу тех мест и высокого берега Оки, где гнездились ласточки. Аграфена возвращалась с покоса поздно. Коса за плечом, платок сбился на затылок, по вискам текли солёные дорожки. В руках она несла небольшой узелок — в нём лежала краюха хлеба и кусок сала для деда. На тропе, у самой старой липы, она увидела его. Михаил сидел на корнях, привалившись спиной к стволу. Рубаха на груди была разорвана, на скуле темнел свежий кровоподтёк. В руках он держал сломанную косу. — Опять с братьями Свиридовыми? — тихо спросила Аграфена, останавливаясь. Михаил поднял глаза. Взгляд был тяжёлый, но когда он увидел её, в нём что-то дрогнуло. — Они говорят, что я тебе не пара, Груша. Что я — безземельный бобыль, а ты — дочь старосты. Аграфена поставила косу к дереву, присела рядом. От неё пахло сеном, полынью и усталостью. — А ты что им ответил? — Что если ещё раз услышу подобное — сломаю не только косу об их спины. Она ус

В маленькой хрущёвке на окраине провинциального города, где кухня была так тесна, что троим за столом уже было не развернуться, а в коридоре пахло щами и старым деревянным полом, начиналась их семейная жизнь. Таня и Толик поженились по самой настоящей, чистой, почти детской любви. Она ждала его два года из армии, писала письма на шести страницах, вкладывала сухие цветы и фотографии, где сама себе казалась слишком худой и некрасивой. Он возвращался другим — повзрослевшим, широкоплечим, с тяжёлым взглядом человека, который уже видел смерть. Но стоило ему увидеть Таню на перроне, как всё это тяжёлое куда-то исчезало. Он подхватил её на руки прямо при всех, закружил и сказал так, чтобы слышала вся платформа: — Всё, Танька. Теперь только мы с тобой. Их поселили у Таниных родителей. Комната двенадцать метров, старый диван-книжка, шкаф с зеркалом, которое всегда чуть кривило лица. Но они были счастливы. По-настоящему. Даже Тамара Васильевна, Танина мать, женщина строгая и немногословная,

31 октября. Для нас сегодня это канун Дня всех святых, шумный Хэллоуин с тыквами и маскарадом. Но если отмотать время назад, в те времена, когда наши пращуры жили в ладу с природой и верили в незримую силу, что пронизывает мир, этот день был совсем другим. Он был тихим, таинственным и полным глубокого смысла. Давайте перенесемся в старую избу на краю деревни, где потрескивают в печи сухие поленья, а за окном ветер срывает с берез последние золотые листья. Здесь живет Агафья, ведунья, которую в деревне и побаиваются, и уважают. Для нее эта ночь — не просто смена дат в календаре. Это Велесова ночь, время, когда граница между нашим миром, Явью, и миром духов, Навью, становится тонкой, как осенняя паутинка. Весь день в деревне царила особая, сосредоточенная суета. Мужики укрепляли ворота и заборы, проверяли замки в хлевах. Считалось, что в эту ночь по земле бродит нечистая сила, и нужно защитить свой дом и скотину. Женщины же наводили в избах идеальный порядок: мыли полы, выметали со

Лето в деревне Серебряный Ключ началось стремительно. Для Лёши, городского парня, приехавшего к бабушке на каникулы, оно поначалу пахло лишь скукой. Но в тот год всё изменилось. Её звали Алёна. Он увидел её у старого колодца с «журавлём». Она, звонко смеясь, отгоняла настырных гусей, которые норовили ущипнуть её за босые ноги. Солнце запуталось в её волосах цвета спелой пшеницы, а глаза были синие, как васильки во ржи. Лёша замер, держа в руках пустое ведро и чувствуя себя нелепым и чужим. — Чего встал, городской? — крикнула она, заметив его. — Воды боишься или гусей? Её голос был чистым, с лёгкой деревенской хрипотцой. Парень покраснел, но упрямо шагнул ближе. — Гусей, — честно признался он. — Они у вас тут боевые. Алёна рассмеялась так заразительно и открыто, что он невольно улыбнулся в ответ. Так началось их лето. Они пропадали целыми днями: строили шалаш на берегу реки, ловили пескарей на самодельную удочку и до одури катались на старом велосипеде «Урал», который скрипел, как