Маргарита Вознесенская

Рассказ.Глава 1. Июль выгорал дотла. С самого утра небо было таким чистым, что больно смотреть: ни облачка, ни спасительной дымки — только глубокая, бесконечная синева, которая к полудню начала выцветать по краям, становясь белесой, как старая отбеленная холстина. Солнце стояло в зените, и его лучи падали на взгорок отвесно, безжалостно, словно кто-то большой и равнодушный поливал землю расплавленным стеклом. Трава на межах полегла, пожухла, потеряла свой весенний изумруд, став редкой, жесткой, серовато-желтой. Даже лопухи у забора, и те понурили свои огромные, в рыжих пятнах, листья, будто молили о дожде. Деревенька из пятнадцати дворов лепилась на самом припеке, сползая по склону к оврагу. Овраг этот, заросший по дну густой, сочной крапивой и лозняком, был единственным спасением от жары: оттуда, от черной, влажной земли, тянуло сыростью и горьковатым, терпким духом перепревшей листвы. А еще выше, за оврагом, начинался луг — тот самый, где всю ночь кричали перепела, а сейчас, в

Есть в древней книге строчка, которая засела во мне надолго: «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем». Я часто возвращаюсь к этой мысли. За окном пролетают десятилетия, гаджеты сменяют друг друга, империи рушатся. А внутри человека — всё та же смесь из благородства и подлости, щедрых порывов и мелочной жадности, преданности и предательства. Следовательно, нет смысла изобретать колесо. Опыт, накопленный до нас, — это не пыльные фолианты, а готовая шпаргалка. Один из тех, кто эту шпаргалку составил, — Омар Хайям. Уроженец Востока, математик, звездочёт, толкователь законов бытия. Восемьдесят три года он провёл среди людей, видел роскошь дворцов и ужас войн, стоял рядом с правителями и пережидал опалу в тени. И всё это время искал суть вещей, перелопачивая труды мыслителей Азии и Европы. Оставил он не трактаты, а четверостишия. Но в этих нескольких строках — ответы, которые мы ищем до сих пор. Хайям не был угрюмым отшельником. Он знал тол