Маргарита Вознесенская

Все главы Дон в тех местах, где стоит станица Раздорская, течёт широко и привольно, как и положено великой реке. Правый берег — высокий, меловой, изрезанный глубокими балками, где в тени вековых дубов ещё водятся кабаны и лисицы. Левый — луговой, пологий, уходящий в займища, где по весне разливается вода, а летом цветут такие травы, что голова кругом идёт: чабрец, полынь, ковыль, и над всем этим — звон невидимых жаворонков, который не смолкает с рассвета до заката. А между ними — сама река, то синяя в погожий день, то серая в ненастье, то алая на закате, когда солнце уходит за степь и Дон горит, как расплавленный металл, и кажется, что сама земля источает свет. Станица раскинулась на правом берегу, повыше, чтобы весенняя вода не достала. Три улицы, две площади, церковь Покрова, что помнит ещё запорожцев, и школа, построенная уже при советской власти, из красного кирпича, с большими окнами — гордость местных активистов. Живут здесь казаки — потомки тех самых, что когда-то и Царьград бра

Дождь хлестал, словно сорвавшись с цепи. Косые струи били по асфальту, расплескивались о бордюры и без пощады заливали дороги с тротуарами. Сентябрь уже окончательно вступил в свои права и, кажется, не собирался никого утешать хорошей погодой. Маша, подпрыгивая и выбирая места посуше, старалась не угодить в особенно глубокие лужи. На голову она неловко натянула пакет, будто это могло защитить от настоящей стихии, и, наконец, юркнула в подъезд. Там она остановилась, шумно выдохнула и отряхнулась, насколько это вообще было возможно, потому что с одежды стекала вода. Навстречу ей, привычно неторопясь, шел пожилой сосед, выводя на прогулку свою старенькую собачку. — Здравствуйте, Иван Ильич. — Здравствуй, Машенька. Ну и погодка. — Погодка это мягко сказано. Там не дождь, а самый настоящий потоп. Машу передернуло от сырости и холода. Она промокла до нитки, волосы липли к вискам, а пальцы уже начинали неметь. — Ты главное не простудись. Слышишь? Не заболей. Сказал дедуля и покачал головой, о

Утро того дня не предвещало беды. Тая помнила, как выглянула в окно кареты и увидела бледное, морозное солнце, поднимающееся над верхушками сосен. Она помнила, как пар валил изо рта ямщика, сидевшего на козлах, как позвякивали бубенцы на тройке лошадей, как хрустел снег под полозьями. Обычное зимнее утро. Обычная дорога. Обычная ссылка. Она поправила складки тёплого, но всё же недостаточно тёплого для дальней дороги платья из тёмно-синей парчи, расшитого серебряными нитями. Матушка когда-то говорила, что этот цвет делает её глаза похожими на ночное небо. Тая усмехнулась этому воспоминанию. Теперь эти глаза смотрели на проплывающий мимо лес без всякого интереса, лишь с горькой обречённостью. Двадцать лет. Целых двадцать лет она прожила в этом мире, и последние десять из них — в столице, при дворе её величества, фрейлиной. Балы, приёмы, шёпотки за спиной, интриги, тончайший шёлк платьев и холодный расчёт кавалеров, ищущих выгодной партии. Она научилась улыбаться, когда хотелось п

Октябрь 1943‑го. Глухие леса и болота под Брянском. Партизанский разведчик Егор Смирнов возвращался с задания — он успел снять расположение немецких патрулей у железнодорожной станции и теперь спешил в лагерь с ценными сведениями. Но путь через болото, который ещё неделю назад был относительно проходим, теперь, после затяжных дождей, стал куда опаснее. Егор шёл осторожно, прощупывая дорогу длинной жердью. Под ногами хлюпала вода, в воздухе висел сырой туман, сквозь который едва проступали очертания корявых берёз. Где‑то вдалеке каркали вороны — будто предупреждали об опасности. Он уже миновал самую топь, когда нога вдруг ушла глубже обычного. Егор пошатнулся, упёрся жердью, но было поздно: вязкая жижа обхватила сапог, потянула вниз. Он рванулся — и только глубже погрузился в трясину. «Спокойно, — прошептал он сам себе. — Так просто она тебя не возьмёт». Егор бросил рюкзак вперёд, на кочку, надеясь, что так будет легче выбраться. Но вес снаряжения лишь усугубил положение — теперь увязла