Нина Алексеевна Руфова

Пока я ходила за хлебом, муж отдал нашу спальню сестре — Лид, это твоё бельё. Я в чистый мешок сложил, — сказал Костя и протянул мне чёрный пакет. — Только ты его с тем, что у мусорного ведра, не перепутай. Я стянула зубами варежку и взялась за узел. Из мешка торчала бретелька моего лифчика. В спальне Костина сестра Юля протирала пустой ящик моего комода. Свекровь, Нина Григорьевна, снимала с нашего одеяла пододеяльник. У двери стоял чужой матрас, свёрнутый и перетянутый двумя ремнями. — Костя, зачем вы полезли в мои вещи? — Мам, дай ей хоть раздеться. — Юля повернулась ко мне. — Лид, за комодом розетка рабочая? Мне потом сюда ночник надо будет. Две недели назад мы похоронили Раису Матвеевну, их с Костей бабушку. Её комната ещё стояла как была. Я даже очки с тумбочки не убрала. Теперь нам с мужем полагалось спать в бабушкиной комнате. Юля с Пашей займут нашу спальню. В большой, где стояла моя швейная машинка, к весне устроят детскую. План я выслушала в одном сапоге. Так и стояла, приж

Дарья была моей крестницей. И получилось так, что она оказалась мне роднее родного сына… Но это я поняла далеко не сразу... В Тальниках я прожила всю жизнь, с самого рождения и до того дня, как ушел мой Коля. Дом наш стоял у речки. Бревна его потемнели от сырости, крыльцо скрипело, но в целом дом был добротный, крепкий. Дарью привезли ко мне совсем малышкой, она еще в школу не ходила. Машина ее родителей перевернулась на мосту одной страшной весной, дорога скользкая была. Я крестной Дашиной была, ну и забрала ее к себе. Коля не возражал. Вырастила ее вместе с Юркой. Они вместе за стол садились, вместе уроки делали. Дарья потом выучилась, уехала в райцентр, замуж вышла, но каждую неделю звонила мне и пару раз в месяц приезжала. Когда Коля ушел, Юрка забрал меня к себе. Я обрадовалась, конечно же, ну а как тут не обрадоваться-то? Чемодан, правда, руки все не доходили разобрать нормально. Так он и стоял у меня под кроватью. Невестка моя, Ирина, поначалу вроде ничего была. Обращалась со мн

Коробку эту я запомнила надолго. Большая, из плотного картона, перетянутая лохматым шпагатом. Жанна Антоновна все крутилась вокруг нее, все лепетала, что вот, наконец-то... А потом мы пошли пить чай. – Танюша, ты только Володе не говори, – попросила свекровь и опустила глаза. – Незачем ему знать. Мужики в этом ничего не понимают, так что… Я только плечами пожала. Мало ли у кого какие причуды. Мужа моего Володю, ее единственного сына, дома неделями не застанешь – он в рейсах, крутит баранку по всей стране, возит то трубы, то плитку. Отоспится, отъестся – и снова в дорогу. Так и живем уж который год. А я на складе работаю. Руки у меня от той работы стали большие, грубые, ногти вечно с зазубринами, никаким кремом их не выправишь. Зато в накладных у меня порядок, комар носа не подточит. Может, потому мне и чужую тайну сдали на хранение. Приняла, расписалась – теперь отвечай. *** За чаем я узнала, что было в коробке. Не прибор даже, а короб с проводами и матерчатыми манжетами, «аппарат для

Гроза навалилась в самую глухую пору ночи, разом, без подхода. Днём копился зной, к вечеру сгустился в духоту, от которой нечем было дышать, и вот оно прорвалось. Полыхнуло так, что на миг стало видно каждую хвоинку на соснах, каждое застывшее в белом свете лицо, и тут же обрушился гром, тяжёлый, будто над самой гривой раскололи небо пополам. А следом хлынуло: не дождь пошёл, а двинулась сплошной стеной вода, с ветром, который гнул сосны до треска и рвал пламя с костров. – Костры! Костры держите! – надрывался сквозь ветер Авдей. – Не дай погаснуть, мужики! НАЧАЛО - в 1 части Кидались к огню, заслоняли телами, подгребали что посуше, совали под пламя шапки и полы, но вода шла сверху сплошь, и спасать огонь было всё одно что вычерпывать реку горстью. Первым потух дальний. – Гасит! Гасит костры-то, бабоньки! – закричала Матрёна, вцепившись в Улин рукав. – Все четыре гасит! – А как же он выйдет теперь? На какой огонь выйдет-то?! – завыла в голос молодуха. – Господи, да за что же, за что...

В ту зиму в Гляден пришла первая похоронка. Зима встала рано и зло. С Николы ударили морозы, каких и старики не упомнят. Озеро Горькое затянуло льдом, и дым из труб стоял над селом прямыми белыми столбами, будто Гляден затаил дыхание и боялся шелохнуться. Два месяца минуло, как увезли последних мужиков. НАЧАЛО - в 1 части Хлеб, какой был, почти весь ушёл обозами в район, как и велела та бумага с печатью. В амбаре на донце осталось семенное да малость на прокорм, и эту малость Фрося делила сама, своей рукой, по субботам, у амбарных весов. Народ сходился затемно и ждал на морозе, притопывая. – Авдотья, на твой двор! – выкликал Прокоп, водя пальцем по списку едоков. Фрося отмеряла в подставленный туес по мерке на живую душу. Авдотья, дородная, замотанная в две шали, заглянула в туес и покачала головой. – Фрося, да рази это мерка. Тут и курице на один клёв. – Какая есть, Авдотья. Не я хлеб растила, не я его в район свезла. – Да я разве к тебе... – Авдотья прижала туес к груди, вздохнула. –