Ирина Левченко( Христолюбова)

- Ужо успеется, - мягко проговорила она, - что ты, касатик, куда спешишь? Под пеленой метался и тяжело дышал пленный француз. Подскакивал, оглядывал безумным взором старую конюшню, а потом снова падал без сил. Казалось, он хочет сорваться и бежать, вот и Матрена так поняла. Положив руку на его горячий лоб, она уговаривала его не торопиться. Простая крестьянская ласка. Ей было семь, когда Мотя потеряла родителей. Мать умерла родами, отец как-то сразу сдал, и тремя годами позже отправился за женой. Они были государственными крестьянами, то есть, имели личную свободу, но никаких средств не скопили. Малышку-сироту отправили жить к родне, в село под Казанью, и эта самая родня помыкала Мотей, словно прислугой. Дело в том, что Материн брат, дядя Кузьма, выбился в купцы. Носил окладистую бороду, был прижимист и суров. Всю семью держал в кулаке. Нищей племяннице сразу объяснил – она будет работать. Присматривать за его меньшими детьми, а при случае подсобить на кухне. За это ее будут кормить и

Кирилл переехал в новостройку в начале октября. Ему было тридцать два, он работал программистом в команде, которая делала систему учёта для логистических компаний. Зарплата выросла и он взял ипотеку. Дом был сдан летом, но в подъезде ещё пахло краской и шпатлёвкой. Многие квартиры стояли пустые. На двенадцатом этаже было четыре двери, и обитаемой выглядела только одна — соседняя с его. С ковриком и табличкой «Семья Захаровых». Кирилл даже посмеялся про себя над этой табличкой. Выглядела она как-то неуместно. На двери Кирилла гордо красовался номер «77». Мама, когда увидела, сказала ему, что квартира точно «счастливая». Сама квартира Кириллу нравилась. Сорок два метра, угловая, окна на восток. Из окна видно двор, дальше железная дорога, потом лесок. Зимой, наверное, будет холодно, но Кирилл жару и не любил. Первую неделю он работал из дома, собирал мебель, разбирал коробки. Спал плохо. Переезд, новый район. На второй неделе понял, что плохо спит не из-за переезда. Около двух часов ночи

Бабушка умерла в октябре. За окном шёл мелкий дождь, зябко, серо. Она лежала в своей комнате, там, где прошла вся её жизнь — с молодым мужем, которого война не вернула, с детьми, которые разъехались по городам, с внуками, которые навещали раз в год. Я была рядом. Держала её за руку. — Не умирай, бабушка, — просила я. — Надо, Ленка, — ответила она чужим, глухим голосом. — Меня там ждут. — Кто? — Мать моя, отец... и Миша. Миша — мой дед, который пропал без вести в сорок третьем. Бабушка ждала его всю жизнь. Не вышла замуж, не завела другого. Ждала. — Ты его увидишь? — спросила я. — Должна, — сказала бабушка. — Он обещал. Она умерла через час. Я позвонила маме, тёткам, соседям. Приехали, помыли, одели, положили в гроб. Похоронили на деревенском кладбище, рядом с бабушкиной мамой. Я осталась в доме — надо было разобрать вещи, продать недвижимость, решить, что делать с наследством. Дом был старым, почерневшим от времени. Внутри пахло печью, травами и чем-то сладким, как от старых высохших ц