Регина Аминова

Прасковью Даниловну в деревне звали на всё. На свадьбу – потому что никто, кроме неё, не умел рассчитать, сколько на сорок человек надо картошки, чтоб и хватило, и не осталось на три дня. На поминки – потому что в такой день хозяйке не до кутьи. На крестины, на проводы, на отёл, если корова первотёлка и хозяйка молодая. Мазать печь, солить капусту, снимать сливки, выхаживать гуся, у которого перекрутило шею, – всё к ней. Ходила она по улице скорым шагом, чуть наклонясь вперёд, и за поясом у неё, из-под фартука, торчала ложка. Ложка была своя, большая, липовая, с обгорелым краем, длиной в локоть, и Прасковья Даниловна с ней не расставалась. – Чужой ложкой не то, – объясняла она. – Чужая ложка тесто не чует. Тесто ли, не тесто, а хлеб у неё выходил такой, что за ним ходили. Учила она всех. Варвару Ильиничну, соседку, учила ставить квас, потому что у Варвары квас выходил кислый и мутный. Молодую Дуняшу, агрономову жену, что приехала из района, учила топить печь, потому что та закрывала вь

Ещё не рассвело, когда у калитки стукнула щеколда. Анфиса подкладывала дрова в печь и в окно, помутневшее от ночной сырости, разглядела на дороге чужого человека. Кто-то стоял у самых ворот с чемоданом в одной руке и с узлом в другой, стоял и не входил. За его спиной дорога уходила в чёрные колеи, налитые талой водой; на Севере в конце апреля земля уже сбросила снег, а тепла ещё не набрала, и по утрам вода в колеях подёргивалась тонким ледком, который к полудню снова расходился в жижу. Женщина вытерла руки о фартук и вышла на крыльцо. На дороге стояла девушка, молодая, лет восемнадцати, в намокшем понизу пальто и в платке, повязанном по-дорожному, туго. Сапоги её были облеплены грязью по самое голенище — видно было, что шла она долго и не по лёгкой дороге. Но держалась прямо, чемодан не выпускала, и, когда Анфиса вышла, обождала, пока хозяйка спустится. — Здравствуйте, — сказала девушка. — Мне бы Анфису Савельевну. Ковалёву. — Я Ковалёва, — Анфиса остановилась на нижней ступени. Девушк

Мать умерла в среду, а Саша прилетел в пятницу, потому что раньше не было билетов. Хоронили в понедельник. Народу пришло человек двадцать, из них половину он не знал. Поминки делали в квартире, и всем этим — столом, посудой, кутьёй, тем, чтобы хватило стульев, — распоряжалась соседка снизу, Клавдия Ивановна. На поминках к Саше подошла женщина из четвёртого подъезда, представилась Ритой и сказала, что Нонна Ивановна была святой человек. Потом помолчала и добавила: «Хорошо, что Клава есть. А то бы одна лежала». Сказала без всякого умысла, просто как говорят на поминках. Саша кивнул и отошёл к окну. Ей было под шестьдесят, крупная, в тёмном платке, и она весь день работала молча и споро, как работают на своей кухне. Когда разошлись, она вымыла посуду, вытерла стол, положила на него связку ключей и сказала: — Вот ваши ключи. Тут два от квартиры и один от подвала. В подвале банки её, я подписала. — Спасибо, — сказал Саша. — Не за что. И ушла. Ночью он не спал и ходил по квартире.

Когда старая завистница пустила по селу грязный слух, а его внучка вернулась домой с разбитой губой, бывший фронтовой санитар молча надел ордена. Он шёл в сельсовет не жаловаться — он шёл объявлять войну, в которой пощады не будет. Глава 1 К середине июля в Гремячьем установилась та особенная, знойная погода, когда воздух над полями дрожит маревом, а колодезная вода делается сладкой до невозможности. Хлеба наливались силой, трактора гудели от зари до зари, и вся деревня жила одним — успеть, собрать, не упустить погожие дни. В доме Сомовых тоже всё шло своим чередом, но теперь этот черед был совсем иным, нежели месяц назад. Тихон окончательно освоился с ролью няньки. Он уже не вздрагивал от каждого детского крика, не путал, какой горшок Петькин, а какой Маняшкин, и мог с закрытыми глазами отличить по запаху, убежало ли молоко на плите или ещё только закипает. Руки его, привыкшие к бинтам и носилкам, теперь ловко управлялись с пелёнками, сосками и распашонками, а натруженные пальцы, каза

Комод Анфиса разбирала в мае, когда выветривала избу после зимы. Нижний ящик открывался туго, его перекосило ещё в шестьдесят третьем, и она каждый раз обещала себе позвать кого-нибудь подстрогать. Внутри лежало то, что кладут в нижний ящик: сложенное вчетверо покрывало, коробка от чая с пуговицами, свёрток с волосами обоих детей и стопка бумаг, перевязанная тесьмой. Она развязала тесьму. Три почётные грамоты. Плотная бумага, красная рамка, колосья по краю. «Награждается Анфиса Родионовна за перевыполнение». Пятьдесят третий, пятьдесят седьмой, шестьдесят первый. И вырезка из районной газеты, пожелтевшая до цвета чая: бригада на фоне телятника, восемь человек, все подписаны, третья слева — она. Анфиса подержала это в руках. — Тихон. Муж сидел на крыльце, чинил бредень. — Ну. — Тут грамоты лежат. Выкинуть, что ли? — Выкинь, — сказал Тихон, не оборачиваясь. — Пылятся. Она подержала ещё немного и положила обратно, под покрывало. Пенсию Анфиса пошла оформлять в июне, как исполнилось пятьд