Елена Павлюченко(Озерова)

- Как так можно! Семнадцать лет! Да ты должна в куклы еще играть и об уроках думать! – Миле казалось, что у завуча сейчас лопнет вена на виске. - Ты даже не подумала, что о таком надо помалкивать. Ты же девушка! Не стыдно было ТАКОЕ сказать в глаза взрослому человеку? - К завучу подключилась классный руководитель, нависая над школьницей, словно скала, норовящая вот – вот рухнуть. - Что за воспитание? Девушка в таком юном возрасте и уже вступает в отношения с мужчиной! – тучная фигура директора школы колыхалась от каждого слова, словно море в шторм. От каждого слова взрослых Мила все сильнее и сильнее вжимала голову в плечи, стараясь исчезнуть, стать маленькой и незаметной. - Мне восемнадцать, - едва смогла вымолвить девушка, почти шепотом. Однако, крики учителей, их обидные слова и унижения не шли ни в какое сравнение с тем, что испытывала Мила, изредка поднимая глаза на маму, сидящую рядом. В отличие от дочери, мама сидела с прямой спиной и высоко поднятой головой. Мила с опасение

Утро встретило Лену не запахом кофе, а учащенным сердцебиением и кислым привкусом во рту. Кухня в их сорокаметровой «двушке» казалась сегодня особенно тесной. Саша, двенадцати лет, с размаху плюхнулся на единственный свободный стул, отчего тот жалобно скрипнул, а Серёжа, девяти лет, сразу заныл: — Мам, он локтями пихается! — А ты ужмись! — огрызнулся старший, намазывая масло на хлеб. — Мам, дай джем. — Кончился, — автоматически ответила Лена, помешивая на плите кашу. — В воскресенье куплю. Она лгала. Джем в большой банке ещё был, припасённый на случай, если на чай заглянут гости. Но теперь гости, как и лишние траты, были не к месту. Теперь надо было снова экономить, считать каждую копейку. Из-за неё! Из-за Марьи Ивановны, свекрови. «Мамы», как та сама настаивала все эти годы. Муж, Виктор, тоже сидел заа столом, уставившись в остывшую чашку. Его лицо было землистым от бессонницы, под глазами фиолетовые тени. Он провёл ночь там, в той самой светлой «двушке» в сталинке, с высокими по

Запах хлорки стал моими новыми духами. Едкий, химический аромат въелся в кожу рук, в волосы, казалось, даже в мысли. Год назад я пахла ванилью и дорогим парфюмом, который Кирилл дарил мне без повода. Теперь же я знала наизусть пятьдесят оттенков чистящих средств для унитазов и то, как именно скрипит итальянский мрамор, если его натирать недостаточно усердно. — Елена, вы пропустили пятно на зеркале в прихожей, — голос хозяйки дома, Ольги Николаевны, прозвучал откуда-то сверху. Она стояла на лестнице, затягиваясь тонкой сигаретой. Пепел опасно нависал над белоснежным ворсом ковра, который я чистила сорок минут назад. — Прошу прощения, Ольга Николаевна. Сейчас исправлю, — я опустила глаза, привычно сгорбила плечи. Это была моя броня. Невидимость. Чем меньше я отсвечивала, тем меньше вопросов возникало. Никто не должен был узнать в изможденной уборщице с потухшим взглядом бывшую владелицу уютной кондитерской и счастливую жену. Я взяла тряпку из микрофибры и поплелась в прихожую. В кармане

Наташа шла по мостовой, медленно переваливаясь с ноги на ногу. Каждый шаг давался с трудом: беременность подходила к концу, ноги отекали. Врач настаивал на ежедневных прогулках, и Наташа послушно выходила из душной квартиры, хотя последние недели предпочла бы лежать на диване, подложив под распухшие ноги подушку. Она приближалась к своему пятиэтажному дому — серой панельной коробке с облупившейся краской на подъездных дверях. Воздух был влажным и тяжелым, предвещая вечерний дождь. Наташа уже мысленно представляла, как снимет туфли, заварит чай и приляжет, положив ноги на валик. Муж Игорь был в командировке, его должны были вернуть как раз к родам. Они договорились: пусть отработает командировку заранее, чтобы потом, когда родится малыш, не дергали с отъездами. Но в пустой квартире было тоскливо, особенно по вечерам. Подойдя к подъезду, она заметила мужчину. Он стоял у дверей, переминался, что-то мял в руках, потом подносил ко рту, затягивался — курил. Лицо скрывала тень от козырька,

Похороны матери прошли под серым, плачущим небом, которое, казалось, единственное искренне сочувствовало Ольге. Младшая сестра, Оксана, выглядела безупречно: черное дизайнерское пальто, идеально уложенные волосы, сухие глаза, скрытые за широкими стеклами очков. Она принимала соболезнования с видом королевы, временно находящейся в изгнании, в то время как Ольга, распухшая от слез, едва держалась на ногах, прижимая к груди старую мамину шаль. Едва земля коснулась крышки гроба, Оксана сменила траурный тон на деловой. Она не стала ждать сорокового дня. Уже на следующее утро Ольга получила сообщение: «Завтра в десять жду в маминой квартире. Нужно решить вопрос с вещами». Квартира встретила Ольгу запахом лаванды и лекарств — запахом последних месяцев жизни Анны Петровны. Ольга начала снимать пальто, но Оксана, сидевшая за кухонным столом с ноутбуком и стопкой бумаг, даже не подняла головы. — Проходи, присаживайся. Кофе не предлагаю, я уже отключила воду и газ для безопасности, — голос Оксаны

Прозвенел звонок с последнего урока, и Андрей, собирая в портфель учебники и тетради, спросил Мишу, своего приятеля и соседа по парте: "Ну что, сегодня, как обычно, в девятнадцать покатаем командой?" - "Сорян, - покачал головой Андрей, - не раньше восьми смогу. Мама вчера ногу подвернула, почти ходить не может. Мне Соню надо из художки забрать. Туда-то она сама, а обратно боится - темно." Картинка сгенерирована нейросетью "Чего? - Андрей рассмеялся, закинул рюкзак на плечо и махнул Мише - идем! - Ты серьезно? Тебе сколько лет? Пять?" – «Пятнадцать, как и тебе,» - пожал плечами Миша. - "И ты до сих пор мамочку слушаешься? Слать ее лесом не пробовал?" - "Не пробовал. И пробовать не хочу." - "Ну и зря. Я не в смысле, что прямо вот ругаться надо, нет. Ты же умный парень, объясни ей просто, что ее дочь - ее ответственность. Не твоя. Родительские обязанности есть, а братских - нет. Хочешь ссылку на Семейный кодекс дам? Там ничего про обязанности детей не написано. Это закон!" "Может, в закон