Надежда Дишли (Левина)

Я вернулся в родную деревню с одной-единственной целью — продать дом. Изба, в которой я вырос, и сорок соток земли, заросшие бурьяном, были последней нитью, связывавшей меня с прошлым, и я намеревался обрубить ее без всякой жалости. Мой отец умер три года назад, и я, признаться, не испытал ничего, кроме облегчения. Он был тяжелым, молчаливым человеком, от которого веяло холодом и запахом солярки. Всю свою жизнь он положил на колхозные поля и на свой старый трактор «Беларус», который, казалось, любил больше, чем собственную семью. Дом встретил меня запахом остывшей золы и запустения. Я приехал под вечер, и первая ночь в пустых стенах обещала быть долгой. Я не спал, ворочался на скрипучей отцовской кровати, вслушиваясь в давящую тишину, которую нарушал лишь тоскливый вой ветра в печной трубе. И среди этого воя я вдруг услышал другой звук. Далёкий, но до боли знакомый. Прерывистое, натужное тарахтение дизельного двигателя. Чей-то трактор. Но кто, в здравом уме, станет пахать поле в глухую

Они заблудились на третий час грибной охоты. Грибы в Шарьинском районе Костромской области в этом году пошли поздно, но густо — после холодного августа сошли подосиновики и белые. Михаил Петрович, шестидесяти двух лет, бывший прораб, ходил в эти леса с детства и знал их как свой огород. С ним был зять Артём, тридцати четырёх лет, муж дочери — горожанин, программист из Москвы, неделя на отпуск, в лесу новичок. И сосед Михаила Петровича по деревне Одоевское, Володя, сорок восемь, тракторист с местной агрофирмы. Втроём вышли из деревни ещё затемно, на двух «Нивах», добрались до старой лесовозной просеки в восемнадцати километрах к северо-востоку, оставили машины и пошли пешком. Первые два часа собирали обычно. Артём радовался каждому подосиновику, как мальчик. Володя матерился добродушно — у него всегда была своя интонация ругани, не злая. Михаил Петрович шёл ровно, не торопясь, набирал кошёлку без жадности. На третьем часу стало пасмурно. Солнце ушло, низкие облака закрыли всё небо ровн