Елена Егорова (Кадол)

Наталья приехала в деревню Гнилицы Бежецкого района Тверской области в начале октября — разбирать дом покойной матери. Мать, Тамара Алексеевна, умерла в августе в городской больнице Бежецка, после долгой болезни. Дом в Гнилицах достался ей от своей матери, бабушки Натальи, и стоял почти заброшенным: мать ездила туда последние годы редко, здоровье не пускало. Наталье было тридцать семь, она работала бухгалтером в Твери, в разводе, дочь-подросток осталась в городе с подругой на неделю. Наталья взяла отпуск, чтобы привести дом в порядок и решить — продавать или оставлять. Гнилицы к этому времени были почти мертвы. Из двадцати с лишним домов жилыми оставались три: в одном летом жили дачники из Москвы, уже уехавшие; во втором — старуха Зоя Никитична, девяноста лет, которую на зиму забирала дочь; в третьем — мужик Витёк, пятидесяти лет, пивший беспробудно, но безвредный. Остальные дома стояли заколоченные, оседающие, с провалившимися крышами. Дом матери был крепкий, в середине улицы. Наталья

Я — обычный человек. Вернее, то, что от него осталось. Меня зовут Антон, я был графическим дизайнером, который двадцать лет рисовал яркие миры на экране, но не смог уберечь от серости и угасания самый главный мир — мир моей жены. Лиза сгорела за три месяца от болезни, которую никто не смог диагностировать. Она просто таяла на глазах, превращаясь в тень самой себя, а я, со всем своим бессилием, мог лишь держать её за руку и наблюдать. После её смерти город стал для меня тюрьмой. Каждый проспект, каждый переулок кричал её именем. Я уволился, продал квартиру и купил дом. Не дом, а домишко. В глухой, забытой богом деревне Полынье, название которой полностью соответствовало её сути — горькая, заброшенная, дикая. Я хотел не просто сбежать. Я хотел похоронить себя заживо в тишине и одиночестве. Дом стоил копейки. Старая, вросшая в землю хата на самом краю деревни, у оврага. Покосившаяся, с подслеповатыми окнами, но ещё крепкая. Прежняя хозяйка, одинокая старуха, умерла лет пять назад, и насле

Когда автозак остановился у ворот колонии, дождь уже превратил дорогу в чёрную кашу. Это был не ливень и не гроза. Просто мелкая осенняя морось, злая и липкая, которая забирается под воротник, в рукава, в швы ботинок, в самую душу. Небо висело низко, будто кто-то натянул над лесом мокрую серую тряпку. На вышке курил часовой. За забором лаяла собака. Женщина в кузове автозака сидела неподвижно, держа на коленях холщовую сумку. В сумке были смена белья, деревянная расчёска, кусок мыла, старый платок с выцветшими васильками и маленький мешочек с сушёной травой, который конвойный почему-то не отобрал. Может, поленился. А может, побоялся. Женщину звали Арина Ладожская. По паспорту — Арина Семёновна Ладожская, сорок один год, бывшая фельдшер сельской амбулатории. По приговору — виновная в причинении тяжкого вреда по неосторожности, незаконном лечении и мошенничестве. По людской молве — ведьма, знахарка, шептунья, женщина, которая могла снять боль ладонью и увидеть чужую беду раньше, чем чело

Деревня Черный Омут полностью оправдывала свое название. Она лежала в глубокой низине, стиснутая с трех сторон непроходимыми клюквенными топями, а с четвертой — глухим, вечно хмурым ельником. Солнце заглядывало сюда неохотно, словно брезгуя касаться гнилых соломенных крыш и покосившихся заборов. Но не сырость и не вечные туманы были главной бедой местных жителей. Главной бедой был Игнат. Дом Игната стоял на самом отшибе, у линии, где начинался мертвый лес. Старик жил там столько, сколько помнили самые древние старожилы Омута. Казалось, время над ним не властно: все тот же сухой, как жердь, силуэт, та же редкая седая борода, цепляющаяся за ворот засаленной рубахи, и те же глаза — водянистые, белесые, похожие на рыбью чешую. Все в деревне знали: Игнат — чернокнижник, колдун, человек, продавший душу темной стороне леса. Если у кого-то внезапно дохла скотина, если молоко у коровы становилось горьким, как полынь, или в семье начинался необъяснимый мор — шли на поклон к Игнату. Несли водку,