Елена Егорова (Кадол)

Марина шагала по вечернему проспекту, кутаясь в длинное пальто. Морозный воздух розовил её щёки, а на губах играла слабая улыбка. Сегодня был её день. Восьмое марта — праздник, который она, хоть и встречала в одиночестве, всё равно любила. Ей нравилась праздничная атмосфера: цветочные ларьки, утопающие в букетах тюльпанов, счастливые лица женщин с подарками, смех, лёгкость в воздухе. — "Марина, я тебя поздравляю! Ты у нас настоящая королева!" — с улыбкой сказала ей утром коллега, вручая коробочку конфет. Работая бухгалтером в небольшой фирме, Марина не жаловалась на жизнь. Она была человеком спокойным, рассудительным, не любила суеты, но иногда тосковала по чему-то… большему. Может, по романтике? Иногда, сидя на кухне с чашкой чая, она ловила себя на мысли, что в её жизни не хватает кого-то, кто бы просто обнял её после рабочего дня. Кого-то, кто бы встречал её вечерами, смеялся рядом, приносил ей кофе по утрам. Но у неё не было парня. Да и кто сейчас, в 30 лет, будет ухаживать, дарить

Мой младший брат Кирилл всегда был мечтателем. Талантливым, светлым, но абсолютно не приспособленным к жизни. Он писал гениальную музыку, которую никто не слушал, рисовал картины, которые никто не покупал, и генерировал бизнес-идеи, на которые никто не давал денег. Он жил в своей маленькой съёмной квартире в Верхнеграде, вечно на мели, но полный надежд. Я, как старший брат, прагматик и работяга, вечно тащил его на себе, давая в долг, подбадривая, но в глубине души считая его милым, но безнадёжным неудачником. А полгода назад всё изменилось. Это случилось внезапно. Его вечно убыточный стартап по дизайну вдруг получил крупный заказ. Потом ещё один. Его музыка, которую он годами выкладывал в сеть, вдруг стала вирусной. Деньги потекли рекой. Он купил новую квартиру, машину, одежду. Но изменился не только его банковский счёт. Изменился он сам. Из неуверенного в себе, рефлексирующего парня он превратился в хищного, уверенного, невероятно успешного бизнесмена. Его глаза, раньше мягкие и задум

Квартиру я нашёл по объявлению в газете «Из рук в руки». Три строчки, набранных мелким шрифтом: «Сдам однокомнатную, район Заречный, длительно, недорого, аккуратным жильцам». Телефон был указан городской, без имени. Я позвонил в тот же вечер. Трубку сняли после десятого гудка, и глуховатый женский голос произнёс только адрес: «Строителей, дом четырнадцать, квартира сорок два. Завтра в шесть». И положили трубку. Ни «здравствуйте», ни «до свидания». Коротко, сухо, словно старуха отсчитывала слова по одному, экономя дыхание. Дом оказался кирпичной пятиэтажкой на отшибе, у самого лесопарка. Двор зарос липами, и кроны их смыкались над подъездами так плотно, что даже в солнечный день там стоял зеленоватый полумрак. Дверь в подъезд была приоткрыта, доводчик давно сломался. Я поднялся на четвёртый этаж пешком — лифта в доме не предусматривалось. На лестничной клетке пахло сырой штукатуркой и чем-то ещё, едва уловимым, сладковато-затхлым, как от старых вещей, долго лежавших в закрытом сундуке.

— Фамилия, имя. Отчество, если есть, — негромко прохрипел старик, глядя на молодого человека в изодранной одежде и со множеством кровоподтёков. — Журавль Дмитрий Олегович. — Журавль, значит, — погладил старик длинную бороду. — Что же ты не взлетел, когда в обрыв сиганул? — старик говорил медленно, от его сиплого голоса клонило в сон. — Это, по-вашему, смешно? — Хм. Не знаю, кроме тебя здесь никого, вот ты мне и скажи: смешно? — Не очень. — Знаешь, я, между прочим, редко шучу. Возможно, поэтому получается так себе. Люди почему-то никогда не хотят меня слушать, огрызаются или, того хуже, начинают хамить. Можно подумать, что это моя вина, что они попада… — А можно уже подняться на борт? — Ну вот, опять. Пытаюсь завести беседу, быть вежливым, а мне дерзят. Парень смотрел на старика, держащего в руках весло, с видом полного безразличия и нетерпения. Последнее, о чём он мечтал в этот момент, была бесполезная болтовня, которую затеял перевозчик. — Плату за проезд приготовил? — Какую ещё плату

Автобус высадил Кирилла на тридцатом километре старого Вычегодского тракта, где асфальт окончательно уступал место утоптанному, перемешанному с гравием глинозему. Сумерки конца октября в этих краях наступали неплавно, а ватно и отсырело, словно кто-то накрывал лесистые холмы огромным мокрым сукном. Воздух пах остывающей хвоей, торфяной гнилью и близким снегом, который уже несколько дней подряд обещал пасть, но все никак не прорывался сквозь плотные, свинцовые тучи. Кирилл перехватил поудобнее лямку тяжелого брезентового рюкзака, в котором звякали чехлы с геодезическими инструментами, лежали два фонаря, портативный сканер и запас папок, и посмотрел вслед уходящему пазику. Красные габаритные огни вильнули за поворотом и растаяли в сизом тумане. Обочина погрузилась в глухую, почти осязаемую тишину. Ему предстояло прожить здесь две недели. Частная инвестиционная компания, выкупившая земли бывшей Вычегодской мелиоративной станции, намеревалась пустить участок под промзону, однако архивные д

Меня зовут Федор. До недавних пор жизнь моя в Подгорном, деревушке, что притулилась у самого подножия старой, вечно хмурой Лысой Горы, текла просто и понятно, как ручей по весне. Пас овец, помогал по хозяйству, вечерами слушал треск поленьев в печи да байки стариков о леших и русалках. О Лысой Горе, конечно, тоже говорили – недоброе это место, ведьмовское, и лучше туда не соваться, особенно в темные, безлунные ночи. Я слушал, кивал, а про себя посмеивался – мало ли что старикам привидится. Все началось с овец. Сначала одна пропала из моего небольшого стада, потом еще две. Бесследно. Волки? Но следов никаких, да и собаки наши, обычно чуткие, молчали. Потом у соседа, старого Тихона, лучшая корова отелилась мертвым, уродливым теленком, а ночью кто-то видел над вершиной Лысой Горы странные, пляшущие огни. Тихон, когда я пришел к нему с очередной пропажей, лишь тяжело вздохнул, глядя на темнеющий силуэт горы. «Аграфена это, Федя, – проскрипел он, как не смазанная телега. – Силу чует, видать