Галина Кильневая (Болгова)

Элла Сергеевна пришла красить корни за девять дней до свадьбы сына и попросила только одно: на банкете не говорить, где они познакомились. Зинаида Павловна держала кисточку над её пробором и вдруг поняла, что руки у неё дрожат не от усталости. В районной парикмахерской всё было на своих местах: стеклянная банка с синими бигуди, коробка с перчатками у мойки, чашка с уже остывшим кофе на подоконнике, где от солнца давно выцвела пластиковая занавеска. За окном стоял май, сухой и светлый, когда асфальт уже тёплый, а в воздухе ещё держится ночная прохлада. Внутри пахло аммиаком, лаком и чем-то сладким, как бывает под вечер, когда одна клиентка уже ушла, а вторая ещё не села в кресло. Элла Сергеевна сидела прямо, шея вытянута, подбородок поднят, как будто не на окрашивание пришла, а на приём, где ей нужно держать спину и голос. – Я только прошу вас об одном, Зинаида Павловна, – сказала она мягко, глядя на себя в зеркало. – На свадьбе лишних подробностей не надо. Люди будут разные. Сами поним

Ключ провернулся с трудом – замок барахлил ещё при маме. Вера толкнула дверь и замерла на пороге. Тишина. Та особенная тишина, какая бывает только в пустых квартирах – когда понимаешь, что здесь никого нет и не было уже несколько дней. На кухонном столе лежал лист бумаги в клетку. Вера прошла по коридору, не снимая сапог. Зимнее пальто распахнулось, но она не заметила. Взяла записку. «Вера Сергеевна, простите, что так вышло. Спасибо за полгода покоя. Ваша квартира – последнее место, где я была счастлива. Муж нашёл меня. Я знала, что это случится. Всё, что могла, оставила здесь. Если сможете – передайте в полицию. Лариса». Мелкий ровный почерк. Ни одной помарки. Будто писала заранее и просто дополнила последние строчки. Вера опустилась на табуретку. В груди стало тесно, как перед приступом – но она знала, что это не сердце. Это страх. Чужой страх, оставленный на бумаге чужой рукой. Она подняла голову и посмотрела на подоконник. Шесть глиняных горшков, в каждом – разный цветок. Фиалка, г

- Надя, ты куда? - Олег стоял в тамбуре, придерживая дверь купе. Голос у него был мягкий, почти ласковый. Именно такой голос Надежда Сергеевна научилась бояться за двадцать лет. - Мы же ещё не договорили. - Я в туалет, Олег, - сказала она, не оборачиваясь. - В туалет с сумкой? Она остановилась. Поезд покачивался, колёса стучали по стыкам рельсов, за окном мелькал сосновый лес, тёмный и безучастный. - Да, с сумкой, - ответила Надежда и пошла дальше. - Надя. - Теперь в его голосе появилась та особая нотка, которую она когда-то называла про себя «удавьей». Не злость, нет. Хуже. Спокойная уверенность, что она всё равно вернётся, всё равно послушается. - Мама ждёт. Мы едем к маме, ты помнишь? - Я помню, Олег. Она дошла до торца вагона, заперлась в крохотном туалете и долго стояла, прислонившись спиной к холодной двери. Поезд Берёзовск - Приморск шёл уже четыре часа. За окошком, высоко и узко прорезанным в стене, темнело. Январь. В сумке лежало всё, что она взяла из дому: паспорт, трудовая к

Первый мороз ударил в субботу. Я проснулась от холода – батареи ещё не включили, а окно осталось открытым на ночь. На лужах во дворе поблёскивал тонкий лёд. Октябрь решил напомнить, что лето закончилось. Зимняя куртка. Мне нужна зимняя куртка. Я открыла шкаф и замерла. На вешалке висела только ветровка. Та самая куртка – тёплая, с капюшоном, в которой я пережила две зимы – пропала полтора года назад. На дурацкой вечеринке у Лёшиных друзей. Кто-то просто взял её из прихожей и ушёл. Вместе с моим паспортом в кармане, между прочим. Паспорт я восстановила за месяц. Куртку – нет. Я тогда не стала искать, не стала выяснять. Сил не было ни на что. Февраль, развод, апрель, тот самый вечер, на который меня вытащила Света, потому что «тебе надо развеяться». Развеялась. Без куртки. И вот сейчас мне нечего надеть. Я захлопнула шкаф, прошла на кухню, поставила чайник. Ладно. Куплю новую. Сегодня суббота, съезжу в торговый центр. Но сначала – вынести мусор. Я открыла входную дверь – и чуть не споткн

Лампу я купила потому, что в комнате темновато. Я стояла у двери и не нажимала кнопку звонка. Конверт был у меня в руке. Плотный, слегка пожелтевший по краям. Внутри – десять банковских сертификатов по сто тысяч и маленькая записка, сложенная вчетверо. Я знала эту записку наизусть уже к утру понедельника: четыре слова и одно имя. Но стояла всё равно и не нажимала. Подъезд пах старыми батареями и чем-то слабо хлорным. На площадке третьего этажа было светло – лампочка целая, не мигала. Снизу доносился приглушённый звук телевизора из какой-то квартиры. Я поправила сумку на плече. Потом всё-таки нажала. *** Это воскресенье началось обычно. Я встала в половину восьмого – как всегда, независимо от того, есть ли куда идти. Тридцать два года я начинала рабочий день в восемь сорок пять, и тело до сих пор просыпалось само, без будильника. Три года на пенсии, а привычка никуда не делась. Выпила кофе. Посмотрела в окно на пасмурный двор – асфальт тёмный от ночного дождя, скамейки пустые, голубь хо