Лариса Костецкая

С утра встать по будильнику пораньше, чтобы всё успеть. Умыться, включить чайник, разогреть или приготовить завтрак для родных, разбудить детей и мужа, собрать Лизку в школу, а Тимоху в садик, накормить всех, проводить, самой одеться и накраситься. После работы заскочить в детский сад и забрать оттуда сына. Лизка, к счастью, приходит из школы раньше, если не задерживается на кружки. Кинуть грязную одежду в стирку, приготовить ужин, проверить, сделала ли дочь домашнее задание, накормить семью, снять с сушилки то, что было постирано вчера, и повесить новое. Перегладить чистое. Поиграть с сыном, уделить внимание мужу, сделать сегодня то, что можно не откладывать на завтра, принять душ, в изнеможении упасть на постель и услышать: «Любимая, иди сюда. Я соскучился». ― Саш, ты издеваешься? Я чувствую себя загнанной лошадью. Ну ладно дети, а ты-то можешь хотя бы посуду за собой помыть. Как рабыня, честное слово. Муж убрал руки за голову, перевернулся на спину и вздохнул. ― А я думал, что ты у

Как-то в середине лета, когда работа в саду немного улеглась, Юля решила зайти к дяде Коле. Помнила она его обещание угостить её крольчатиной. Зверьков было жалко, но Юле просто было интересно посмотреть на кроликов. А деревенское гостеприимство спасало от скуки. Она часто ходила в гости к Лизе, забегала к бабе Ане. Теперь решила заглянуть к дяде Коле, раз уж приглашал. Дом дяди Коли стоял на краю деревни, окружённый невысокими заборами. Во дворе пахло сеном, кроликами и ещё чем-то домашним, уютным. В больших клетках копошились ушастые — белые, серые, пятнистые. Дядя Коля возился с кормом, что-то бормотал себе под нос. — О, барышня! — заорал он, завидев Юлю. — А я думал, ты про меня забыла! Проходи, чай пить будем. Из дома вышла женщина — невысокая, круглолицая, с добрыми морщинками вокруг глаз. Юля сразу узнала её: тётя Таня, жена дяди Коли. Только вот... раньше Юля помнила её другой. Зажатой, испуганной, вечно с опущенными глазами. А сейчас перед ней стояла улыбчивая, спокойная женщи

Артём неуверенно подошёл к шумной компании девушек, которые оживлённо болтали возле университета – их смех и громкие восклицания перекрывали даже гул проезжающих мимо машин. В руках у него был букет полевых цветов – незатейливый, но трогательный: тут и белоснежные ромашки с жёлтыми сердцевинами, и нежные васильки, и какие‑то жёлтые соцветия, собранные будто бы с луга за городом. Каждый цветок был аккуратно подобран, стебли перевязаны тонкой лентой – видно было, что Артём старался. – Даш, может, заглянем в новое арт‑кафе? Там как раз открылась выставка местных художников, – произнёс он, стараясь говорить уверенно, но голос чуть дрогнул, выдавая волнение. Парень неловко переминался с ноги на ногу, то поднимая букет чуть выше, то снова опуская, будто не решаясь протянуть его. Пальцы слегка дрожали – Артём очень надеялся поймать Дашу одну возле университетской библиотеки, где она часто задерживалась после пар. Он специально подгадал время, представлял, как предложит прогуляться, а цветы ст

Евдокия Матвеевна вот уже семнадцать лет коротала свою вдовью долю на самом отшибе маленького зауральского поселения, затерянного среди бескрайних болот и вековых кедрачей. Ее супруг, Захар Игнатьевич, был лесником не по должности, а по крови. Всю свою сознательную, наполненную гнусом и ароматом хвои жизнь он посвятил чтению лесных письмен: знал, о чем скрипит старая сосна, куда ведет муравьиная тропа и какую песню поет глухарь на току. После того как Захар тихо, без жалоб и стонов, ушел за горизонт вечности — просто уснул под старым тулупом и не проснулся — Евдокия осталась в их крепком, пахнущем смолой пятистенке. Окна горницы смотрели прямо в душную, непроглядную хвойную чащу, которая летом давила зеленой стеной, а зимой выла на разные голоса. Она привыкла к этой суровой, немногословной жизни. Утешение находилось в простых таежных хлопотах: наколоть лучины, перебрать сушеную ягоду, подшить валенки. В сердце же своем она хранила глубокое, почтительное уважение ко всему живому. Долгие

Стук раздался громко и отчётливо. Он вырвал меня из сна. Ничего не понимая, я одним рывком сел на кровати и уставился на дверь. Было не совсем темно, светила яркая луна, и свет, отражаясь от снега за окном, освещал комнату и очертания предметов в ней. Волна паники захлестнула меня, сердце колотилось, отдаваясь стуком в ушах. Подсознание работает быстрее мозга, мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что меня так напугало. Я был в своем номере на турбазе, но я был здесь один. Все коллеги уехали домой на «мертвый сезон», как мы здесь называем остаток января после новогодних праздников и февраль. Обычно мы все уезжали, просто закрыв базу, но после прошлой зимы, когда заплесневели стены во всем пищевом блоке и пришлось делать срочный, дорогостоящий ремонт, да ещё переносить смены и возвращать брони клиентам, начальство решило оставлять кого-то здесь. Посчитав, что выгоднее платить зарплату смотрителю. Решили, что будет очередность, но я сам вызвался на весь период. Мне нечего дела

- Леночка, ну сколько можно? Нет сейчас для тебя квартиры! И когда будет, я не знаю, – недовольно пробурчала Ирина Сергеевна, поправляя очки. – Пойми, от того, что ты будешь к нам в администрацию каждый день приходить, ничего не изменится. А вот от важных дел ты меня отвлекаешь. Не стыдно тебе? Под «важными делами», о которых постоянно твердила Ирина Сергеевна, было не что иное, как раскладывание пасьянса на компьютере. Очень она любила эту игру. И всегда злилась, когда её отвлекали по пустякам. - Но мне же положено. По закону! – в глазах Лены появились слёзы. – Вы же мне обещали. - Ну обещала, и что? Ты, деточка, думаешь, что я из своего кармана эти квартиры достаю? Так вот – ничего подобного. Квартиры дает государство. В порядке очереди. И твоя очередь еще не наступила. Так что жди. Вот уже шесть месяцев Лена пытается добиться соблюдения своих законных прав, но ничего у неё не получается. И ещё Ирина Сергеевна эта… Она хоть бы раз сочувствие проявила какое-то к сироте. Так нет же –