Елена Лагунова ( Калюжная)

– Примерьте, вам идет. Она вздрогнула и сразу убрала платье от груди, будто я застала ее за чем-то неприличным. – Да нет, что вы. Я просто посмотреть. Женщина была уже немолодая. В светлом, слишком тонком для весны плаще, с аккуратно убранными волосами и той особенной осторожностью в движениях, которая бывает у людей, привыкших ничего не задевать – ни вещь, ни человека, ни чужое терпение. Она держала темно-синее платье за плечики и смотрела не на меня, а в зеркало. Не на себя даже – на то, как ткань ложится по фигуре, если просто приложить. Как будто на минуту примеряла не платье, а какую-то другую жизнь. Ту, в которой можно не считать деньги до кассы. – Примерьте, – повторила я. – В примерочной свободно. Она улыбнулась смущенно: – Да мне, наверное, уже не по возрасту. И тут я узнала ее. Не сразу по лицу – оно изменилось, стало тоньше, строже, будто все лишнее время давно с него ушло. Узнала по голосу. По этой тихой манере оправдываться, когда никто не обвиняет. По тому, как она держал

Чужая кровь Варя хоронила деда третьего дня. Не плакала. Дед Степан говорил: слёзы в тайге — это приманка для зверя. Слабого чуют за версту. Стоял конец августа. Кедры уже отяжелели шишками, брусника налилась алой кровью на склонах, а по ночам тянуло холодком — осень подступала. Варя знала: надо спешить. До Калиновки путь неблизкий, а она теперь одна. Без деда. Она шла по ельнику, переступая через выворотни, и думала о том, что теперь её жизнь кончена. В посёлок нельзя — там детдом. Дед рассказывал про детдомовских: бледные, тихие, глаза пустые. Лучше уж волкам в пасть, чем так. Стон она услышала, когда солнце уже клонилось к верхушкам сосен. Звук чужой, не лесной — хриплый, прерывистый, будто человек задыхался. Варя замерла, положила руку на нож. Дед учил: человек в лесу опаснее медведя. Медведь нападает, когда голоден или напуган. Человек — просто так, для забавы. Она обошла ельник полукругом, бесшумно ступая по мху, и увидела его. Мужчина был прикручен к сосне стальной прово

В приложении было ноль рублей и восемьдесят копеек. Ирина смотрела на экран так долго, что чай в кружке успел остыть, а Соня уже дважды спросила, где её белая рубашка на физкультуру. На кухне всё было как всегда. Чайник щёлкнул и выключился. На клеёнке остались крошки от поджаренного хлеба. За окном серело мартовское утро. Вадим стоял у раковины, закатав рукава синей рубашки, и мыл чашку так спокойно, будто в их жизни ничего не сдвинулось ни на миллиметр. Ещё вчера вечером на общем счёте лежали четыреста восемнадцать тысяч семьсот рублей. Ирина это помнила точно. Она проверяла баланс перед сном, потому что во вторник нужно было вносить первый платёж за Сонино лечение, и после этого на счёте всё равно оставалось бы достаточно, чтобы дотянуть до конца месяца. Теперь осталось ноль восемьдесят. Ирина не сразу поняла, что именно у неё дрожит — пальцы или нижняя губа. Она поставила телефон экраном вниз, взяла чашку и сделала глоток. Кофе был таким горьким, будто его заварили не на воде, а на