Анатолий Белозеров

Вы знаете, в истории есть даты, которые мы привыкли считать железобетонными точками. Девятое мая сорок пятого. Капитуляция, салют над Москвой, поверженный Рейхстаг. Казалось бы, всё, точка. Мы победили, враг раздавлен, можно строить новую жизнь. Но если вы, как и я, проведете не один год в архивах, листая пожелтевшие папки с грифами «Секретно» и читая докладные записки МГБ с мест, то поймете одну страшную вещь. Война не закончилась в сорок пятом. Для огромного куска территории Советского Союза она просто сменила формат. Из грохота фронтовых орудий она перешла в глухой, вязкий кошмар выстрелов в спину, горящих сельсоветов и схронов, вырытых так глубоко, что достать оттуда врага было сложнее, чем взять Берлин. Меня часто спрашивают, иногда с недоумением, иногда с плохо скрываемой злостью: почему их не добили? Почему бандеровцев — а я говорю сейчас об Организации украинских националистов (ОУН) и их боевом крыле УПА (организации, запрещенные на территории Российской Федерации) — не выкорч

Смотришь иногда на кадры кинохроники июня сорок первого, и мороз по коже. Нет, не от взрывов, не от горящих танков с красными звездами и не от перекошенных лиц беженцев. Это мы видели, к этому нас готовили с детства: «Вставай, страна огромная», Брестская крепость, подвиг, смерть, ярость. Но есть другие кадры. Те, которые в советское время старались задвинуть на самую дальнюю полку архива, чтобы они, не дай бог, не попались на глаза школьнику или студенту. На этих пленках — солнце, лето, нарядные женщины в белых платьях, смеющиеся дети. И цветы. Море цветов, которые бросают под гусеницы немецких танков. Хлеб-соль на рушниках. Искренние улыбки. Не страх, не заискивание перед победителем, а самая настоящая, пугающая радость. Как историк, просидевший полжизни в архивах, я привык смотреть фактам в лицо, какими бы уродливыми они ни были. Мы привыкли к нарративу о едином порыве, о том, как страна стеной встала против нашествия. Ленинград, Сталинград, Севастополь — это святое, это бесспорно. Н