Любовь Бойнова

Налёты вражеских беспилотников стали для Краснодарского края нормой. Очень печальной, но уже привычной частью жизни. Налёты вражеских беспилотников стали для Краснодарского края нормой — печальной, но уже привычной частью жизни. Знание, как действовать во время атаки БПЛА, может спасти вашу жизнь и жизнь близких. Мы подготовили (более или менее) подробную инструкцию, основанную на рекомендациях МЧС и опыте жителей прифронтовых территорий. Главное правило — максимально удалиться от окон. Идеальное укрытие должно соответствовать трём критериям: Оптимальные варианты: «Я вам больше скажу. Как бы это нелепо не выглядело, но наденьте на голову каску (если есть). Если нет, то плотную шапку. Можно даже ушанку. Это спасёт голову от мелких осколков стекла, кусков бетона и т. д.», — сообщает спасатель Алексей Бокалов. Если слышите характерное жужжание, которое усиливается: Первый дрон часто выполняет роль разведчика. Основная атака может последовать через 20-30 секунд: Ключ к выживанию — заблагов

Бывает такое состояние: вроде бы все нормально, но внутри - какая-то размазанность. Ни радости настоящей, ни уныния, а так - туман. Или, наоборот, тревога подступает, а понять, из-за чего, не можешь. Слова в голове крутятся, а до Бога не доходят. Пытаешься молиться - и чувствуешь, что стоишь как будто перед стеной. Многие через это проходят. И тут обычно возникает соблазн искать что-то посильнее: какую-то особую молитву, "проверенный" акафист, чтобы сразу отпустило. Но опыт церковный говорит о другом. Не о вспышках, а о верности. О том, что сильнее всего держит не шум, а тихая, ежедневная верность. В православной традиции такой верностью для многих становится Псалтирь. Преподобный Варсонофий Оптинский говорил: если читать Псалтирь ежедневно, хоть понемногу, Господь не оставит Своей милостью, будет Помощником и Утешителем. Не потому, что сама книга - как талисман. А потому, что через псалмы человек учится разговаривать с Богом без лишних украшений, честно, как есть. Псалмы - это не "кра

Виктор Андреевич Вересов всегда гордился тем, что умеет умирать. Не сам, конечно, а в теории. Как заведующий отделением нейрохирургии с тридцатилетним стажем, он видел смерть во всех её проявлениях: от мгновенного угасания на операционном столе до медленного, тягучего распада личности в палате интенсивной терапии. Для него смерть была биологическим фактом. Остановка сердца, гипоксия, необратимые изменения в коре головного мозга. Выключатель щёлкает — свет гаснет. Никаких тоннелей, никаких ангелов с арфами. Только тишина и распад углеродных связей. В тот вечер, шестого ноября, Виктор Андреевич сидел в своем кабинете, перечитывая мемуары хирурга Пирогова. Он любил историю медицины, находя в ней подтверждение своему стоицизму. «Жизнь — это борьба с энтропией», — любил повторять он студентам. Боль пришла не как удар кинжалом, как пишут в дешевых романах, а как тяжелая бетонная плита, которую внезапно положили на грудь. Вересов попытался вдохнуть, но воздух стал твердым. Левая рука онемела,