ЛЮБОВЬ САМОКАЕВА

Устинья мыла пол в третий раз за утро, хотя он и так был чистый. — Мам, дырку протрёшь, — сказала Лушка с порога. — Не протру. — Протрёшь. Доски-то новые. Доски были не новые, десятый год. Но изба с тех пор подросла: Стёпка, как пришёл из армии, пристроил сени и крыльцо, а ещё перебрал печь. Изба больше не пахла смолой. Пахла хлебом, дымом и сухой мятой, которую Лушка вешала пучками под матицу. Устинья отжала тряпку и посмотрела на полку у печи. На полке лежали ложки. Четыре в ряд, тёмные, гладкие, с зарубками на черенках: одна, две, три, четыре. Ели теперь все алюминиевыми, из сельпо, а эти так и лежали, и Устинья протирала их каждую субботу. С краю, за четвёртой, было пустое место. Его она протирала тоже. Письмо пришло в июне. Капа писала крупно, разборчиво, как пишут для тех, кто читает медленно. «Устя, Гриша едет к вам на лето. Сам захотел. Ему пятнадцать, он в ремесленном, на слесаря. Билет взяли на двенадцатое, встречайте в среду. Ты не пугайся, он большой, выше меня. Он тебя не

Аграфена стирала в корыте, когда во дворе залаял Полкан. Собака у них была старая, лаяла редко, больше для порядка — на чужого, на нищего, на почтальоншу. Но сейчас Полкан зашёлся хриплым, надрывным лаем, словно чуял не просто чужого, а какую-то беду. Аграфена вытерла руки о передник, выглянула в окно. По раскисшей от затяжных дождей дороге, мимо покосившихся плетней, к её дому шёл старик. Не из их села — она знала всех в Крутогорье, от мала до велика. Чужой. В поношенном пальто не по погоде, сером, с чужого плеча, подпоясанном верёвкой. В руке — палка, простая, берёзовая, с обмотанным тряпкой концом. Шёл он медленно, тяжело опираясь на неё, но не как уставший путник, а как человек, который точно знает, куда идёт, и никуда не сворачивает. Сердце у Аграфены упало. После похоронки на Петра, пришедшей ещё в сорок третьем, она боялась любого чужого. Похоронка — это была бумага, казённая, сухая. А чужой человек на пороге — это живое, это то, что может принести весть. Или беду. Она вышла на

Митька залетел в клуб, бегом промчался по сырому полу коридора. – От, окаянный! – Таисия Ивановна, уборщица, махнула на него тряпкой, – Беги, беги. Сейчас тебе Стёпка задаст! – проворчала вслед. Митька влетел в зал. Думал, что репетиция в разгаре, но сцена была пуста. Степан Ильич сидел на своем излюбленном месте – на первом ряду, держался за голову. Митька бухнулся рядом. Худрук поднял на него глаза. – Митька, и ты туда же? Видишь, что творится? Нитка беременная, Андрюху на просеку услали, а Соньку отец забрал. И ты ещё опаздываешь. Их драмкружок гремел по округе. Где ещё в сельском клубе есть самодеятельный народный театр? А у них – вот, самый настоящий. И руководит им не абы кто, а специалист. Степан Ильич, хоть и из местных, но заканчивал московский театральный вуз, и даже снимался в кино.  Но случилась у него трагедия там, в Москве – упал с лошади на съемках знаменитого фильма про гардемаринов, сломал ногу, срослась она неправильно, хромал сильно, и дорога в артисты для него была