Ольга Лемешко Поплова

Владимир Григорьевич знал, что, ударь он этого мерзавца Хотина, — всё, прощай, карьера. Прощай, любимый кабинет физики с окнами на стадион. Химичка Верочка, прощай — с ее безумно вкусной шарлоткой, мягким диванчиком в лаборантской и родинкой над пухлыми губками. Всего секунда радости — и прощай, двадцать лет стажа. Прощай, репутация. Но как не врезать этому и другим засранцам? Как не поднять руку на того, кто, прикрываясь мамами, папами и обществом, посреди урока посылает тебя в такие мрачные вселенные, о которых даже древние боги не слыхивали? А общество не простит, если учитель ударит ребенка. Пусть даже ребенок выше учителя на голову и шире в плечах. Общество пережует учителя и выплюнет как кусок недоваренного мяса, а ученику всё простят. Владимир Григорьевич знал, что проще перевестись. Может, где-то в мире есть такой класс, где дети готовы учиться, а не испытывать терпение преподавателя. Наверняка есть. Он зашел в кабинет директора, полный решимости, но не успел произнести и слов

Анна Викторовна шла по коридору родной сто тридцать восьмой школы с радостной улыбкой. Ей присвоили первую квалификационную категорию, и теперь в её трудовой книжке появится запись, ради которой она пахала последние три года, проверяя бесконечные тетради, готовясь к открытым урокам и участвуя в конкурсах педагогов. — Ну что, Анна Викторовна, — окликнула её завуч Елена Павловна, — теперь вы у нас официально крутая? — Да какая там крутая, — отмахнулась Анна Викторовна, хотя внутри всё пело от гордости, — просто теперь зарплата чуть побольше будет, и то не факт. — Зарплата, — завуч скорбно поджала губы, — это вы про надбавку в три тысячи? Поздравляю, теперь вы сможете себе позволить не одну, а целых две шоколадки в месяц. Школа, однако, гордится. Анна Викторовна только рассмеялась, хотя смех вышел нервным. Она прекрасно понимала — три тысячи в месяц, которые ей добавят, это не компенсация потраченных нервов. Но она преподавала историю, а история знает много примеров, когда люди работал

– Мам, я не буду туда ходить, – сказал Артем, не поднимая головы от стола. Перед ним лежала плата размером с ладонь, от нее тянулись тонкие проводки, а на краю стола стояла жестяная банка из-под печенья, набитая конденсаторами и резисторами. Пальцы у него были в мелких ожогах от припоя, он их уже будто и не чувствовал, привык. Света положила квитанцию об оплате прямо на плату. – Курсы по обществознанию. При юридическом факультете. Начало в субботу. Артем снял наушники, посмотрел на квитанцию, потом на мать. Сжал губы, промолчал. Молчать было проще, чем объяснять заново, что на юрфак он не пойдет. А объяснять приходилось часто. Света считала его радиотехнику подростковым увлечением, чем-то вроде затянувшегося детского хобби, каким когда-то были динозавры, потом рыбалка. Прошли те увлечения, пройдет и это. Только паяльник серьезнее, потому что ожоги на пальцах, потому что запах канифоли во всей квартире. Света не понимала, чем можно заниматься с проводами столько времени. Каждый вечер по