Любовь Астахова (Захарова)

Север встретил его привычным морозом и бесконечной белой равниной. Николай работал вахтовиком уже десять лет – возил грузы по зимникам, доставлял продукты и оборудование на отдалённые буровые. Работа тяжёлая, опасная, но платили хорошо. Дома, в маленьком городке под Воронежем, ждали жена и двое детей. Ради них он и таскал эту лямку. В тот день он вёз на «Урале» сменную бригаду и запас продовольствия на точку 14-бис. Дорога предстояла дальняя – километров триста по снежной целине, где вместо трассы только вешки да накатанная колея. За окнами кабины – свинцовое небо, колючий снег, позёмка. Температура за бортом – минус сорок. Николай вёл машину аккуратно, вглядываясь в белесую муть. Рядом дремал сменщик, молодой парень Колян, напарник. В кузове – бригада вахтовиков, кто спал, кто травил байки. Обычный рейс. Но этот день не был обычным. Впереди, метрах в ста, показалось что-то. Сначала Николай подумал – большой камень или обломок скалы. Но потом тёмное шевельнулось, и он понял: медве

Коренные жители Среднего Енисея - кето, которых часто называют самым загадочным народом Сибири. Ныне их около тысячи, а кетскими можно считать три посёлка - Келлог (300 жит.) на левобережной реке Елогуй, Суломай (200 жит.) на Тунгуске и заполярную Мадуйку (40 жит.). Лишь полтораста из них владеют родным языком, а думают на нём разве что древние старухи... но этот язык не входит ни в одну языковую семью! Так было не всегда, о чём напоминают хотя бы названия рек половины Красноярского края - Дубчес, Тартат, Тайшет, Севагликон, да и Енисей по некоторым версиям. В отписках казаков 17 века фигурируют байкотцы, буклинцы, яринцы, ястинцы, ашкиштимы и койбалкиштимы; академик Паллас в 1770-х застал ассанов (жили от Енисея до Кана), аринцев (на правом берегу ниже Красноярска) и пумпокольцев (на левоебережье от Чулыма до Тувы), а в низовьях Ангары ещё в 19 веке осознавались котты. В 1960-х этнографы услышали от кетов предания о войне с югами, которые "говорили как мы, но немного по-другому" - и

Морозное утро начиналось с уютного и тихого потрескивания березовых поленьев в растопленной печи. Рита сидела у небольшого окна своего бревенчатого дома, обхватив озябшими пальцами горячую глиняную кружку с травяным чаем. Густой аромат сушеного чабреца, мяты и зверобоя заполнял маленькую комнату, смешиваясь с запахом смолы и древесного дыма. За окном простиралась бескрайняя, спящая подо льдом тайга. Высокие сосны и ели стояли неподвижно, укрытые тяжелыми белоснежными шапками, словно древние стражи этого забытого мира. На ветку ближайшей рябины, сплошь усыпанную тронутыми морозом красными ягодами, опустилась стайка пузатых снегирей. Птицы суетились, стряхивая серебристую пыльцу инея, и их яркие грудки казались единственными каплями красок в этом черно-белом царстве. Где-то вдали, на краю леса, мелькнула рыжая тень — лисица вышла на утреннее мышкование, осторожно ступая по насту и прислушиваясь к каждому шороху под снегом. Рита сделала маленький глоток обжигающего чая и тяжело вздохн

Эту историю мне пересказала женщина из Коми. Она долго сомневалась, рассказывать или нет, а потом сказала: — Всё равно никто не поверит. Но мне легче станет. Праздник вдали от людей Несколько мужиков поехали в тайгу. Старый охотничий домик, генератор, продукты — всё как обычно. Новый год решили встретить без суеты, без телевизора, без связи. Ёлку срубили рядом, поставили в ведро. Никаких гирлянд — только пара старых игрушек и мишура. Когда пробило двенадцать, они чокнулись — и в этот момент ёлка вспыхнула. Не огнём. Синим, холодным пламенем. Как газ горит. Стук Огонь потух так же внезапно, как появился. В доме стало тихо. Даже генератор заглох. И тут раздался стук. Не в дверь. В стену. Снаружи. — Сначала они подумали — зверь, — рассказывала она. — Но стук был… разумный. Он перемещался. Сначала с одной стороны дома, потом с другой. Как будто кто-то ходил вокруг и проверял, где тоньше. Никто не вышел. Никто не открыл. Следы без хозяина Утром они вышли на улицу. Следов лап не было. Челове