ольга вострякова-литвинова

Я не помню, когда впервые почувствовала, что мои деньги — не мои. Возможно, это было тогда, когда я купила себе туфли на каблуке, а через неделю узнала, что они «пошли» на ремонт батареи у свекрови. Или когда я отложила пятнадцать тысяч на отпуск, и тут же раздался звонок: «Марин, у мамы дверь в ванной заело, а у нас нет денег на замок». Я молчала. В очередной раз сказала: «Хорошо». Семь лет... Семь лет я жила в режиме «пока не закончу» — пока не заработаю больше, пока не сэкономлю, пока не дождусь премии, пока не придумаю, как объяснить, почему я не могу всё отдать. А потом пришла та премия. Пятьдесят тысяч. За три месяца ночей, за переработки, за то, что я забыла, как выглядит солнце в пятницу. Я не думала, что он попросит. Я думала — он будет рад. — Маринка, я же тебе вчера говорил про холодильник, ты что, не слышала? Он стоял в центре кухни, как генерал на поле боя, жестикулируя руками, будто речь шла о спасении жизни. — Мама третий день звонит. Старый не фурычит. Продукты портятся