Ирина Малинина

— Галя, ты куда путевку положила? И где мои тапочки? — муж даже не поднял головы от телевизора. — В тумбочке. Как всегда, — Галина Петровна застегнула чемодан и взглянула на часы. — Такси через пятнадцать минут. — А ужин приготовила? — Борщ в холодильнике, котлеты там же. Всё разогреть можно. — Ты серьёзно в этот свой санаторий едешь? — Виктор наконец-то оторвался от экрана. — На две недели меня одного бросаешь? — Тебе пятьдесят восемь, Витя. Справишься, наверное. — Ишь, какая! Раньше и слова поперёк не говорила, а теперь вот, видите ли! Галина поправила воротник блузки и посмотрела на своё отражение в зеркале. Пятьдесят пять — не сто пятьдесят. Волосы недавно покрасила, платье новое купила. Дочка Оля хоть раз в жизни настояла: "Мам, съезди, отдохни. А то ты совсем на себя не похожа". — Борщ подогреть сможешь? Или инструкцию написать? — она не удержалась от сарказма. — Ты что, издеваешься? Я же на работе целый день! — А я, значит, дома на диване лежу? Готовка, стирка, уборка — это,

С самого рождения они отличались друг от друга, как и не братья вовсе. Только созвучие имён их и объединяло – Вадик и Владик. Старший – Владик – родился недоношенным, хилым, всё время кричал и требовал без конца грудь. А когда получал – давился молоком и кашлял. И снова орал, как резаный. Спать – почти не спал, вес набирал с трудом. Нет такой детской хвори, которой не переболел бы Владик, и всё в самой тяжёлой форме, с осложнениями. То ли дело младший – Вадик – явился на свет богатырём, четыре с половиной кило. Сосал серьёзно, обстоятельно, а потом сразу же крепко засыпал. Болячки обходили Вадика стороной, а когда в полтора года он подцепил от старшего ветрянку – то болел всего три дня, и бесследно. Владик же навсегда остался рябым на одну щёку. Участковый педиатр сказала, что у младшего мальчика хороший иммунитет, а у старшего – ослабленный. Не только иммунитет у Вадика был отменный, но и аппетит. Что ни приготовь – съедал махом и добавку просил. Рос как на дрожжах. Владик же вечно ра

Вагон качнуло на повороте, и я машинально поправила шаль на плечах. Серая, шерстяная, с длинными кистями по краю. Бабушкина. Три месяца прошло. Три месяца без её голоса в телефонной трубке, без воскресных пирогов, без этого её «Верочка, ты кушала сегодня?». Восемьдесят лет – хорошая жизнь, говорили на похоронах. Долгая. Полная. А мне всё равно мало. Я плотнее закуталась в шаль. От неё всё ещё пахло бабушкиным домом – чем-то тёплым, чуть пыльным, родным. Так пахнет в старых квартирах, где живут долго и счастливо. Где на подоконниках герань, в шкафах стопки отглаженного белья, а на кухне всегда найдётся банка варенья для гостей. Бабушкиной квартиры больше нет. Продали месяц назад. Мама сказала – незачем держать, только коммуналка капает. Она права, конечно. Но я всё равно плакала, когда выносили последние коробки. Шаль я забрала себе. Единственное, что попросила. Мама удивилась – там же мебель была, посуда, ковры. А я взяла шаль. Пальцы нащупали край, и я привычно провела по нему. Там,