christos mavridis

Балканы — удивительное место. Здесь рядом живут народы, которые понимают друг друга без переводчика, но настаивают на том, что говорят на разных языках. Самый яркий пример — болгарский и македонский. Их лексика совпадает на 80–85%, грамматика почти идентична, а носители понимают друг друга с полуслова. При этом Болгария официально не признаёт македонский как отдельный язык, считая его диалектом болгарского. А Северная Македония сделала свой язык символом национальной идентичности . Где заканчивается диалект и начинается язык? Ответ на этот вопрос лежит не столько в лингвистике, сколько в истории и политике. Но сегодня мы оставим политику за скобками и посмотрим на оба языка глазами филолога. Вместе мы разберёмся, чем они похожи, чем отличаются и почему даже очень близкие языки могут иметь разную судьбу. Болгарский и македонский происходят из одного диалектного континуума — восточных южнославянских говоров, сформировавшихся на территории между Салониками, Скопье и Софией . Оба впитали м

Когда редакции центральных газет получили известие о кончине Петра Глебова, многие написали одно и то же: «Ушёл Григорий Мелехов. Не стало первого казака России». И это при том, что сам Глебов был потомственным московским дворянином, никогда в жизни не жившим на Дону. Вот он, главный парадокс этой истории: человек, которого вся страна считала воплощением казачьей воли, происходил из рода, имевшего своих предводителей дворянства, фамильный склеп и бабушку — княжну Трубецкую. Это не случайность. Это закономерность, которую сам Глебов узнал последним. Отец Петра — Пётр Владимирович Глебов — был каширским предводителем дворянства и коннозаводчиком. Мать, Мария Александровна, происходила из рода Михалковых: она была родной сестрой Владимира Михалкова, отца поэта Сергея Михалкова. То есть знаменитый Сергей Михалков приходился Петру Глебову двоюродным братом. Семья жила в Москве, а на лето уезжала в подмосковное имение — с большим парком, домашней церковью и фамильным склепом. Потом пришла р

Этно-статистический обзор. Никакой мифологии, только цифры. Источником мне послужило обстоятельное исследование А.Попова «О «еврейском засилье» в большевистской революции и большевистской власти». Итак, начнём с общей доли евреев в большевицкой партии в 1917—1927 гг. Если к началу 1917 года среди примерно 23 тыс. членов этой организации насчитывалось около 1 тыс. евреев (4,3%), то к началу 1921-го — около 17,4 тыс. (2,5%). К концу следующего года этот показатель возрос до 19,6 тыс. человек, что составляло 5,2% от общей численности партии, а на январь 1927 года обладателями партийных билетов считались 45,3 тыс. евреев (4,3%) (Костырченко Г.В. Тайная политика Сталина. Власть и антисемитизм / Библиотека Российского Еврейского Конгресса; Рос. акад. наук. Ин-т рос. истории. Изд. 2-е, доп. М., 2003. С. 58). Если вспомнить, что доля евреев в населении СССР по переписи 1926 г. составляла 1,8%, то можно сделать вывод, что уровень их большевизации к 1927 году в 2 с лишним раза превысил «населенч