Михаил Халенко

Когда я решил пожить в монгольской кочевой семье в рамках этнографического проекта, я представлял романтику степей, скачки на лошадях и песни у костра под звездным небом. Месяц в семье Батбаяра в 200 километрах от Улан-Батора стал настоящим испытанием на прочность. И дело не только в том, что ближайший туалет был в соседней юрте, а интернет ловил только при северном ветре на холме. Главная проблема оказалась в том, что за тысячи лет кочевой жизни монголы выработали свод правил, нарушение которых может стоить не только репутации, но и жизни в суровой степи. Первый шок случился еще на пороге. Я привычно попытался зайти в юрту первым, пропуская хозяйку вперед — как учила мама. Батбаяр резко схватил меня за руку и что-то сказал по-монгольски. Его 20-летний сын Болд, учившийся в Улан-Баторе, объяснил: «Нельзя заходить в юрту левой ногой и нельзя наступать на порог. Это очень плохо — как плюнуть на душу дома». Оказалось, что монгольская юрта (правильно говорить «гэр») — это модель вселенной.

Сара приехала в Смоленск не по своей воле. Её занесло ко мне в город через третьих лиц — какой-то совместный грантовый проект по оцифровке архивов. Я тогда подумал: ну американка и американка, что с неё взять. Белые зубы, фарфоровая улыбка, дорогой рюкзак, который она прижимала к груди, будто в маршрутке его могли отнять. Мы договорились, что я помогаю ей с логистикой, а заодно показываю «настоящую Россию», потому что без «настоящей России» ни один иностранец отсюда не уезжает. Так она оказалась у меня на кухне. Стол был накрыт без помпезности, но плотно. Жена расстаралась: солёные рыжики, холодец с горчицей, селёдка под шубой, домашние пельмени, квашеная капуста с клюквой и графин холодной водки, настоянной на кедровых орешках. Никакой показухи. Обычный приём гостя, которого ты уважаешь, но не боишься. Сара ела аккуратно, почти бесшумно. Вилкой двигала так, словно проводила археологические раскопки. Но я видел, как расширяются её зрачки, когда она пробует настоящий рассыпчатый творог