михаил дорофеев

Казачество — один из самых мифологизированных сюжетов русской истории. В массовой культуре укоренился образ лихого всадника, защитника веры и отечества, верного слуги государя. Но за этим романтическим фасадом скрывается куда более сложная и нелицеприятная реальность. Отношения казаков с остальным населением страны — крестьянами, посадскими, купцами — никогда не были безоблачными. И причин для этой взаимной неприязни накопилось столько, что хватило бы на несколько столетий вражды. Главная причина ненависти к казакам лежала в их социальной функции. Казачество столетиями защищало Россию на внешних рубежах, но внутри страны оно выполняло репрессивные функции — и делало это исправно. В каждом крупном городе империи стояла казачья сотня, которая использовалась для разгона забастовок и стачек на заводах и фабриках, а также при подавлении крестьянского недовольства. Когда царизм пал, народ не забыл обид и стремился вернуть «должок». Сами казаки эту службу не любили, но, давая присягу, выполн

Сражение закончилось. Пушки замолчали. Но для десятков тысяч людей самое страшное только начиналось. По archival данным, русская армия потеряла при Бородино 39 300 человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести — а с учётом ополченцев и умерших позже от ран, потери доводят до 44–45 тысяч. Из них раненые составляли больше половины. В 1812 году «раненый» почти всегда означало «обречённый»: огнестрельные раны воспалялись, ампутация была стандартной процедурой, а антисептиков не существовало в природе. Мы привыкли к Бородину как к картине героизма: флеши, Багратион, Кутузов. Но настоящая цена битвы измерялась не в колоннах и атаках, а в том, сколько недель и месяцев длились страдания тех, кто выжил на поле. Дальше — не про пушки. Дальше — про ночь, которая не кончалась, про Можайск, ставший ловушкой, и про тех, кто всё-таки вернулся. Первые часы после боя — это не тишина. Это стон, который слышали за километры. Неизвестный очевидец, чьи воспоминания были опубликованы в 1913 году в журнал

В Советском Союзе национальность была записана в пятой графе паспорта. Но не было ни одного человека, который думал о ней меньше, чем сами советские вожди. Они строили державу, где человека оценивали по делам, а не по крови. И при этом почти каждый из них скрывал, замалчивал или намеренно запутывал своё происхождение. Вопрос, который они не хотели, чтобы кто-то задавал: а кем они были на самом деле? Прапрадед Владимира Ульянова — еврей Ицко Бланк — жил в небольшом местечке на Волыни, в Старо-константинове. Его сын Мошко слыл человеком скандальным: постоянно ссорился с соседями, а однажды его обвинили в поджоге, от которого по улице занялись ещё двадцать два дома. В 1820 году семья перебралась в Петербург. Чтобы обойти черту оседлости, Бланки перешли в православие. Исраэль Мошкович Бланк стал Александром Дмитриевичем. Его крёстным отцом был сенатор Дмитрий Баранов — человек из другого мира, из другой России. Александр Дмитриевич женился на Анне Гроссшопф — наполовину немке, наполовину