Роман Алламуратоff ► ▲▲

Когда Волга пришла за домами

Весной 1953 года над Волгой ещё стоял обычный для этих мест холодный ветер. По утрам он шёл с реки, трогал голые ветви берёз, забирался под воротники телогреек и долго гулял по улицам Новой Слободки. На левом берегу, напротив Юрьевца, люди жили так, как жили их отцы и деды: топили печи, чинили крыши, ходили за водой, растапливали баню по субботам, ругали весеннюю распутицу и ждали лета. Только теперь у привычной жизни появилось странное слово — переселение. Сначала о нём говорили тихо. Потом всё чаще. Потом пришли люди с бумагами. Они заходили во дворы, измеряли комнаты, смотрели на печи, сараи, погреба, амбары. Составляли какие-то акты, что-то записывали в толстые тетради. — Дом оценён, — говорили хозяину. А хозяин смотрел на свой дом и не понимал, как можно оценить то, что не продаётся. Вот это окно отец вставлял после войны. Вот эту лавку сделал дед. У этой стены дети росли. На этой печи мать сушила валенки. В сенях когда-то стояла колыбель. Разве можно всё это записать в рублях? О Горьковской гидроэлектростанции люди знали уже давно. Решение о её строительстве было принято ещё в 1947 году, а подготовка территории в Юрьевецком районе началась в начале 1950-х. Под будущее водохранилище отводились огромные площади. В Юрьевецком районе переселению подлежали тысячи семей. В документах всё выглядело просто. Дом — перенести. Семью — переселить. Землю — изъять. Строение — разобрать или перевезти. На бумаге не было самого главного: как человеку попрощаться с местом, где прожита вся его жизнь? В Новой Слободке таких домов было 672. А семей — 1615. В сельской местности Юрьевецкого района переселению подлежали ещё 1315 домов. Всего же из зоны затопления должны были уйти 3907 семей. Но в начале 1953 года эти цифры для людей ещё ничего не значили. У каждой семьи была своя цифра. Один дом. Один двор. Одна улица. Одно кладбище. Одна Волга. И одна память. Старик Егор Андреевич стоял возле своего дома и смотрел на стену. — Вот здесь, — сказал он жене, — я тебя впервые увидел. Жена улыбнулась. — Не здесь. — Здесь. — Да не здесь же. У колодца. Егор Андреевич помолчал. — Ну, значит, у колодца. Они оба знали, что спорить не о чем. Им было уже за шестьдесят. Они родились здесь, поженились здесь, вырастили детей. Сын ушёл на фронт и не вернулся. Дочь вышла замуж и уехала в город. В доме остались только они. И теперь пришла бумага. Дом полагалось перенести. На новом месте выделяли участок. Давали деньги на восстановление жилья. Часть выплачивали сразу, остальное — позже. Владельцам предстояло самим заниматься переносом своих домов. — А могилы? — спросил однажды Егор Андреевич у человека из комиссии. Тот снял очки. — Кладбища тоже в зоне затопления. — И что же? Человек долго молчал. — Будут решать. Егор Андреевич кивнул. Только после этого вопроса он окончательно понял: уезжать придётся навсегда. Летом на улицах стало непривычно тихо. Одни дома уже разбирали. У других снимали двери и ставни. Где-то ломали печь. Где-то вытаскивали из окон рамы. Дворы постепенно пустели. Казалось, будто деревня умирала не сразу, а медленно, дом за домом. Люди ещё жили рядом, ходили друг к другу, разговаривали, но прежней жизни уже не было. Кто-то говорил: — На новом месте лучше будет. Электричество проведут. Дороги будут. Кто-то отвечал: — Может, и лучше. Но говорил это без радости. Потому что лучше — не значит родное. Особенно тяжело было старикам. Молодой человек мог сказать себе: «Начну сначала». Старому человеку начинать сначала было некуда. Он не начинал жизнь. Он её заканчивал в другом месте. Одна старуха каждый вечер выходила к Волге. Садилась на берегу. Долго смотрела на противоположный берег. — Скоро всё это будет под водой, — говорила она соседке. — Не всё. — Для меня — всё. Ей пытались объяснить, что вода поднимется постепенно, что останутся острова, что Юрьевец не весь уйдёт под воду, что город защитят дамбой. Но она качала головой. — Я не про дома. И никто не спрашивал, о чём именно она. Потому что все понимали. В Новой Слободке даже прекратили хоронить умерших. С 1 июня 1953 года новые захоронения здесь были запрещены: место уже считалось обречённым. Это было страшнее любых приказов. Пока в деревне можно было похоронить человека, казалось, что жизнь ещё продолжается. А теперь умереть здесь — означало, что и смерть должна искать себе другое место. Люди стали чаще ходить на кладбище. Не потому, что там было что-то новое. Наоборот. Они приходили к старому. К своим. К тем, кто лежал там десятилетиями. Мужья стояли у могил жён. Женщины — у могил сыновей. Старики — у могил родителей. Кто-то поправлял крест. Кто-то очищал могилу от травы. Кто-то просто сидел молча. И, наверное, каждый думал одно и то же: «Как же мы вас оставим?» Егор Андреевич долго стоял у могилы отца и матери. Рядом росла старая берёза, посаженная ещё при его жизни. — И вас тоже оставляем, — тихо сказал он. Сына он похоронил не здесь. Сын лежал где-то далеко, в братской могиле, название которой Егор Андреевич уже не помнил — помнил только строчки похоронки. Поэтому особенно страшно было теперь смотреть на родительские могилы. Здесь он хотя бы мог прийти к ним. Здесь мог поправить крест, убрать траву, постоять молча. А теперь и этого места скоро не станет. Он снял шапку и долго смотрел на землю. «Сначала война забрала сына, — думал он. — Теперь вода заберёт отца с матерью. Что же мне останется от дома?» И впервые подумал, что человек может потерять родину дважды: сначала вместе с теми, кто в ней жил, а потом — вместе с самой землёй. Дома разбирали тяжело. Некоторые не успевали перенести полностью. Кому-то удавалось перевезти большую часть сруба, кому-то — только комнату и двор. Один из жителей, Василий Медведев, вспоминал, как после гибели отца на фронте они с матерью переносили дом практически своими руками, перевозя части на ручной тележке. Другая жительница, И. С. Аверичева, рассказывала, что их семье удалось перенести только одну комнату и двор — времени и сил не хватило. Можно представить, как выглядел этот переезд. На телеге — доски. На плечах — брёвна. В руках — нехитрый домашний скарб. Кто-то вёз кровать. Кто-то — икону. Кто-то — самовар. Кто-то берёг фотографию. А кто-то обязательно вёз горсть земли. Не для посадки. Для памяти. Осенью 1953 года Егор Андреевич закрыл дверь своего старого дома. Перед этим он ещё раз обошёл комнаты. Провёл ладонью по стене. Посмотрел на печь. Вышел во двор. Оглянулся. Сарай. Колодец. Берёза. Дорожка к реке. Он вдруг подумал: «А ведь всё это я больше никогда не увижу». Не «может быть». Не «когда-нибудь». Именно — никогда. Он постоял ещё немного. Потом снял с крыльца старую деревянную планку, на которой дети когда-то зарубками отмечали свой рост. Спрятал её под одежду. — Пойдём, — сказала жена. Он не ответил. — Егор. — Иду. Они пошли. И, когда дошли до конца улицы, старик обернулся. Дома стояли на своих местах. Улицы ещё были видны. Деревня ещё существовала. Но уже не принадлежала им. А вода пришла позже. Сначала Волга просто стала шире. Потом исчезли знакомые отмели. Потом вода пошла туда, где ещё недавно были дороги, огороды, сенокосы. Там, где люди ходили босиком за грибами. Где дети бегали к реке. Где по весне пахло талой водой. Там, где стояли дома. Горьковское водохранилище изменило весь здешний пейзаж. Уровень воды поднялся примерно на 12,5 метра. Напротив Юрьевца прежняя Волга, имевшая русло шириной около 450 метров, превратилась в огромное водное пространство, местами достигающее 11–13 километров. Юрьевец удалось в значительной степени защитить дамбой длиной около 3,2 километра, построенной в 1953–1957 годах. Но северная и южная части города всё же были затоплены, а вместе с ними исчезла часть исторической застройки и несколько храмов. На левом берегу под водой оказался и древний Кривоезерский Троицкий монастырь. Вода скрыла не только землю. Она скрыла следы человеческой жизни. Годы спустя бывшие жители Новой Слободки приезжали к берегу. Некоторые уже были стариками. Некоторые приводили детей. Потом — внуков. Они показывали рукой на воду: — Вот там была наша улица. — А там — школа. — А вот здесь стоял наш дом. Дети смотрели на бесконечную гладь и не могли понять. — Где? — Вон там. — Но там же вода. — Теперь вода. И старик замолкал. Потому что объяснить это было невозможно. Можно рассказать ребёнку, что когда-то здесь стоял дом. Можно показать фотографию. Можно назвать улицу. Но нельзя показать ему, как скрипела дверь этого дома морозным утром. Нельзя показать запах хлеба из печи. Нельзя показать, как мать звала с крыльца. Нельзя показать ту берёзу, под которой впервые поцеловались. Нельзя вернуть шаги по дороге к кладбищу. Это и было самым тяжёлым в переселении. Люди теряли не только землю. Они теряли обычный мир, в котором каждая вещь имела свою историю. Говорили, что водохранилище принесёт пользу. Электрофикация. Промышленность. Новые дороги. Новую жизнь. И всё это было правдой. Но правдой было и другое. За большим государственным проектом стояли маленькие человеческие судьбы. Тысячи семей собирали свои пожитки. Тысячи людей покидали дома. Кто-то переносил стены. Кто-то разбирал печь. Кто-то забирал фотографию. Кто-то — икону. Кто-то — горсть родной земли. А кто-то просто закрывал дверь и ещё долго не мог заставить себя повернуть ключ. Потому что за этой дверью оставалась вся его жизнь. Иногда говорят: человек привыкает ко всему. Наверное, привыкает. Но есть вещи, к которым человек не привыкает никогда. Он может построить новый дом. Посадить новую яблоню. Проложить новую дорогу. Познакомиться с новыми соседями. Но если однажды спросить его: — Где ваша родина? Он может показать рукой на гладь водохранилища. И сказать: — Вот здесь. И в этих двух словах будет всё. Дом. Улица. Детство. Мать. Отец. Сын, вернувшийся с войны. Первая любовь. Кладбище. Колокольный звон. Шум старой Волги. И та земля, которой больше нет. Только вода. Большая, спокойная вода. Она блестит на солнце и кажется вечной. А под ней, если верить памяти тех, кто успел уйти, всё ещё лежит прежний мир. Тот, который однажды люди оставили не по своей воле. И который до конца своей жизни продолжали называть одним словом: дом.