Вера Зябрева

Когда весть о гибели Лермонтова дошла до Николая I, император не сдержался. «Собаке — собачья смерть», — произнёс он вслух, не скрывая ни капли сожаления. Лишь заметив укоризненный взгляд, добавил нечто более приличествующее случаю. Это не байка и не злобный слух. Это — реакция главы государства на уход человека, которого принято считать гением русской литературы. И здесь возникает настоящая загадка истории: как поэт, чьи строки учат наизусть через двести лет, при жизни умудрился настроить против себя буквально всех — от государя до ближайших сослуживцев? Петербургское общество отреагировало на новость из Пятигорска с нескрываемым облегчением. «Туда ему и дорога» — такой была атмосфера салонов. Не горе. Не потрясение. Почти удовлетворение. Это не случайность. Это закономерность, которую Лермонтов создавал годами — методично и, кажется, вполне осознанно. Характер будущего классика складывался в условиях, которые принято считать травматичными. Мать умерла, когда мальчику не было трёх лет