Елена Стрижова

Прозрачный янтарный свет раннего сентябрьского утра заливал кухню, лаская края кружки с недопитым кофе. Елена стояла у окна, глядя, как ветер кружит первые жёлтые листья в палисаднике. В доме царила тишина, непривычная, звенящая. Не было слышно привычного топота ног её мужа Дмитрия, торопливо собиравшегося на работу, не звучал его голос, весело напевавший что-то под нос. Его не было в доме уже три недели. С того самого вечера, когда тишина была взорвана не криком, а ледяным, беззвучным грохотом рушащегося мира. Это началось с мелочи. С подозрительно пустой графы в её бюджете, который она вела в красивом кожаном блокноте с цветными закладками. Сначала небольшая сумма на «коммунальные», которая не сходилась с квитанцией. Потом пропавшие деньги, отложенные на отпуск. Она списывала на свою забывчивость, на мелкие расходы Дмитрия, в которых он отчитывался смущённо и неохотно. Но внутри зрела тревога, мелкая, как заноза. До того дня, когда ей срочно понадобилась сумма на лечение зуба, а на

Вечер в Москве был промозглым, с тем самым осенним холодом, который пробирает до костей, но ещё не заставляет надевать пуховик. Лиза, тридцатилетняя женщина с острым взглядом и лёгкой иронией в уголках губ, сидела за кухонным столом своей маленькой квартиры на Соколе. На столе стояла чашка остывшего чая, а рядом — телефон, который она нервно крутила в руках. Кран в ванной тек уже третий день, и звук капель, падающих в эмалированную раковину, сводил её с ума. Кап-кап-кап. Как метроном, отсчитывающий её одиночество. Лиза была редактором в небольшом издательстве, специализирующемся на переводной литературе. Она обожала книги — их запах, шорох страниц, истории, которые уводили её далеко от реальности. Но реальность, увы, напоминала о себе с завидной регулярностью. Например, в виде протекающего крана. Она уже обзвонила три компании, и все обещали прислать мастера «завтра». Завтра наступало, а сантехник — нет. Лиза, привыкшая решать проблемы сама, уже начала подумывать, не взять ли ей гае

Виктория всегда верила, что терпение — добродетель. Её мать, женщина мягкая и уступчивая, часто повторяла: «Стерпится — слюбится». Пять лет замужества Виктория проверяла эту поговорку на прочность. Проверяла молча, сжав зубы, стараясь не замечать осколков собственного достоинства, которые крошились и устилали пол их совместной жизни в маленькой квартирке. Константин был неплохим человеком. Непьющим, работящим, домоседом. Его главным, и, единственным искренним чувством была любовь к матери, Ольге Степановне. Она была для него олицетворением мудрости, заботы и безупречного авторитета. Ольга Степановна со своей стороны видела в Виктории не жену для сына, а проект. Проект неудачный, требующий постоянной коррекции. Каждый её визит — а жила она в двух кварталах — был сеансом разбора полётов. —Виктория, милая, как же ты эту пыль не видишь? У Константина аллергия может начаться. — голос её был сладким, как сироп, и едким, как уксус. — Вы правы, Ольга Степановна, в выходной надо сделать генера

— Марин, что там у нас на ужин? Голодный как собака. Костя ввалился в прихожую, скинул ботинки и прислонился к стене, разминая поясницу. Куртка в цементной пыли, руки красные от холода — февраль в этом году выдался злой. — Мой руки, я накрываю, — откликнулась Марина из кухни. — Борщ с салом. — О, это я люблю. Он прошёл в ванную, загремел водой. Марина расставила тарелки, нарезала сало тонкими ломтиками, выложила на блюдце чеснок. Юля уже сидела за столом, крутила в руках ложку. — Мам, а папа сегодня добрый? — Поужинаем — увидим, — тихо ответила Марина. Костя вернулся посвежевший, сел во главе стола и с удовольствием втянул носом запах борща. Первые минуты ел молча, сосредоточенно, как человек, который весь день таскал мешки с цементом. Потом откинулся на спинку стула, взял кусок сала с чесноком. — Ты не поверишь, кого я сегодня встретил. — Кого? — Марина подлила себе компота. — Олега Громова. Помнишь? Со школы ещё. За одной партой сидели. — Это который у нас занимал три года назад? На