Александр Сергеевич

Вот ведь как бывает, дорогие мои: живёшь-живёшь, думаешь — всё про людей знаешь, а потом бац — и открывается такое, что диву даёшься. Этот рассказ — для тех, кто по утрам встаёт раньше солнца и ложится позже петухов. Для тех, кто знает, что такое — держать на своих плечах дом, скотину, детей и ещё мужика, который сам как дитё малое. Может, кто узнает себя или соседку свою — и станет на душе теплее от того, что не одна она такая на белом свете. А ежели кто просто послушать хочет — милости прошу, у меня и чайник согрет, и место у печки найдётся. — Да ты что, сдурела совсем, Нюрка?! Куды ты его ташшишь, он же помрёт дорогой! Нина Ивановна стояла в дверях своей избы, уперев руки в бока, и смотрела, как соседка — Анна Петровна, Нюрка по-деревенскому — волокёт через двор на себе мужика. Мужик был большой, грузный, голова его моталась, как у тряпичной куклы, а ноги волочились по снегу, оставляя две борозды. Анна Петровна — женщина невеликая, сухонькая, метр с кепкой, — тащила его, стиснув

Этот рассказ — для тех, кто помнит запах дыма из печной трубы и знает, как скрипит половица в родительском доме. Он о том, что прощение — штука тяжёлая, как мешок с цементом, но без него не прожить. Прочитайте его сегодня, если чувствуете, что где-то в душе застряла старая обида. Может, и вам полегчает. — Ты, Серёга, на меня не гляди так, будто я тебе должон сто рублей и уже год не отдаю. Я тебе дело говорю: приедет — не пускай. Слышишь? Не пускай. Сергей Петрович Кулагин стоял посреди кухни, держа в одной руке кружку с остывшим чаем, а другой пытаясь нашарить на столе пачку «Примы». Пальцы не слушались — то ли с похмелья, то ли от злости. Жена его, Валентина, сидела на табурете у окна, подперев щёку ладонью, и смотрела не на мужа, а куда-то в угол, где под потолком вилась паутина. — Валя, ты меня слышишь аль нет? — Слышу, Петрович. Всю жизнь тебя слышу. Только вот что я тебе скажу: он тебе брат. Кровный. И сколько можно эту канитель тянуть? Двадцать лет уж прошло. — Двадцать, —

Август давил на город, как раскалённая сковорода. Воздух в коридоре «Дома милосердия» казался густым, липким, пропитанным запахом лекарств и чужой старости. Он вошёл в палату №7 неохотно, словно переступая порог собственной трусости. Мать лежала на белоснежной, слишком жёсткой простыне, и её кожа была почти такого же цвета. Только глаза — два тёмных, выцветших осколка — ещё жили. Она увидела его, и на секунду в них мелькнул тот самый свет, каким она смотрела на него в детстве. Но свет мгновенно погас, съеденный долгими месяцами тишины в трубке телефона. — Сынок... — выдохнула она, и это слово прозвучало скорее как вопрос самой себе. Он сел на край стула, стараясь не касаться одеяла. Чувствовал он себя чужим, неловким. Галстук душил, как удавка. — Мам, ты как? — спросил он сухо, глядя в окно. — Я вот... приехал. Что нужно? Чем помочь? Старая женщина медленно повернула голову. Ей было жарко. Пот стекал по вискам, но она не жаловалась. Она смотрела на него и видела не взрослого муж

Пролог: Случайная встреча в Москве, 1992 год В тот год Михаил Шуфутинский, уставший от эмигрантских скитаний, наконец вернулся в родную Москву. Город встретил его неласковым осенним ветром и суетой начала девяностых. Именно тогда его судьба свела с молодым, но уже знаменитым композитором Игорем Крутым . Крутой, тоже переживавший в ту пору бурю личных переживаний, был по-свойски знаком с поэтом Игорем Николаевым. Николаев знал о драмах своего друга всё или почти всё — и однажды набросал текст, в котором календарная дата вдруг стала роковой, а романтическая история полыхнула осенним пожаром. Так родилась строка, которая позже станет судьбоносной: «Я календарь переверну — и снова третье сентября…» . Тайна, которую не разгадать. Игорь Крутой и Игорь Николаев так и не признались до конца, что именно произошло между строк этой песни. Было ли это настоящим расставанием, яркой ссорой или просто красивой выдумкой? . Сам Шуфутинский позже скажет: «Всем хотелось бы услышать, что у нас что-т

Эту историю я рассказываю тем, кто помнит запах сухого сена и скрип половиц в родительском доме. Тем, кому довелось разбирать старые вещи и находить там неожиданное. Она про то, как прошлое иногда стучится в дверь не затем, чтобы вернуться, а чтобы мы наконец поняли что-то важное. Прочитайте её не спеша, будто пьёте чай с мёдом долгим зимним вечером. — Ты чаво, оглох? Я тебе говорю — сундук открывай! Григорий Степанович Морозов, шестьдесят два года, водитель местного сельхозпредприятия, а по деревенскому — Гришка-механик, стоял посреди горницы и смотрел, как мать тычет сухой скрюченной рукой в старый сундук у печки. Ей-то, Анне Трофимовне, восемьдесят четыре, она уж и ходит плохо, но командует — как в лучшие годы. — Открой, говорю. Или мне самой вставать? — Да чё там открывать-то, мам? — Григорий почесал затылок. — Тряпки старые. Я их в прошлом годе перебирал. — Врёшь! — Анна Трофимовна стукнула клюкой об пол так, что с занавески посыпалась пыль. — Там письма! В сундуке! Григори

Она нашла его в бабушкином комоде через год после её смерти. Ключ был маленький, латунный, с резной головкой в виде незабудки. Она перебирала старые кружева, когда он звякнул о деревянное дно — тихо, но настойчиво. Валя поднесла его к свету, и ключ блеснул, словно подмигнул. — Что это? — спросил муж из кухни, жуя бутерброд. — Не знаю. Бабушка никогда не показывала.