Александр Сергеевич

В деревне Глубокое весна всегда приходит внезапно. Вроде еще вчера мужики на лыжах в лес ходили, а сегодня — вода, грязь по колено, и крыши текут так, что тазы подставлять не успеваешь. Сергей Морозов по прозвищу Мороз (потому что фамилия, а еще потому что характер — суровый, но справедливый) чинил забор. Забор покосился еще с прошлого года, а тут весна поднажала, и он совсем лег. Надо было ставить подпорки, пока соседские козы не пришли участок вытаптывать. Он стучал молотком, матерился сквозь зубы, когда гвоздь гнулся, и курил одну за другой. Настроение было — хуже некуда. Зимой сдохла корова, кормов не заготовил, теперь думай, как выкручиваться. Дочь в городе денег просила на учебу, бывшая жена звонила, орала, что алиментов мало. Мужики вон уже который день самогонку гонят, ему не до того — крутишься как белка, а толку? И тут он увидел бабу. Она шла по дороге — не по тротуару, потому что тротуаров тут отродясь не было, а прямо по грязи, в резиновых сапогах, которые явно были чу

Зима в этом году выдалась лютая. Не декабрь, а сплошная насмешка: мороз под сорок, ветер такой, что, как бабка Нюра говорила, «с ног валит и душу выстужает». Деревня Ключи утонула в сугробах по самые макушки заборов. Трактор чистил дорогу раз в три дня, да и то до первого бурана. В маленьком домике на околице, возле самого леса, жила Лена. Двадцать лет, глаза цвета северного неба — серые, глубокие, и русая коса толщиной в руку. Жила она с матерью, Надеждой Петровной, женщиной суровой, работящей, после смерти мужа (Лениного отца) взвалившей на себя всё хозяйство: корова Зорька, куры, да немалый огород. Лена заочно училась на библиотекаря в областном городе и помогала матери чем могла. А через три дома от них, в дедовском, чуть покосившемся, но крепком срубе, жил Коля. Колька-почтальон, как его звали в деревне, хоть почтальоном он был лишь наполовину. Два года назад вернулся из армии, работал на полставки на почте (разносил пенсии да редкие газеты), а в остальное время помогал односе

Пятые сутки метели. Пятые сутки мы взаперти. Я проснулась раньше всех, как обычно. Печка уже прогорела, в доме стало прохладно. Я накинула платок, подбросила дров, раздула угли. Огонь весело затрещал, загудел, и скоро по кухне разлилось долгожданное тепло. За окном было серо. Не утро, не день — сплошные сумерки, в которых кружился снег. Казалось, этот танец будет длиться вечно. — Вера, ты уже встала? — сонный голос из спальни. Лена появилась в дверях, кутаясь в одеяло. Заспанная, растрёпанная, но счастливая. За эти дни она преобразилась — перестала постоянно оглядываться, перестала вздрагивать от каждого звука. Впервые за долгое время она чувствовала себя в безопасности. — Встала, — ответила я. — Иди грейся, сейчас чай поставлю. — Максим ещё спит, — Лена подошла к печке, протянула руки к огню. — Набегался вчера, утомился. Максим действительно носился по дому как угорелый. Мы с Сашей построили ему шалаш из одеял и стульев, и он играл там в "полярника". Лена испекла печенье из о

Метель выла седьмые сутки. Я сидела у окна и смотрела, как белая круговерть пляшет свой бесконечный танец. За эти дни мы привыкли друг к другу, срослись, как кора деревьев, привитые друг к другу садовником-судьбой. Лена хлопотала по хозяйству, Максим бегал по дому, Саша колол дрова и чинил всё, что давно просило починки. А я... я просто была счастлива. Но сегодня что-то изменилось. С утра Саша был сам не свой. Молчаливый, задумчивый, он то садился за стол, то вставал, то подходил к окну, то снова садился. Я молча наблюдала, не решаясь спросить. Лена тоже чувствовала напряжение — говорила шёпотом, ходила на цыпочках. — Вера, — наконец сказал Саша после обеда. — Нам надо поговорить. У меня сердце ухнуло в пятки. Такие слова никогда ни к чему хорошему не приводят. Я кивнула, налила чаю, села напротив. — Говори. Он долго молчал, крутил в руках кружку, смотрел в стол. — Я сегодня ночью не спал, — начал он. — Думал. О нас. О будущем. — И? — И понял одну вещь, Вера. Я не могу здесь

Утро восьмого дня началось с того, что я проснулась и долго не могла понять, где нахожусь. В комнате было светло, пахло хлебом и мятой, где-то тихо поскрипывали половицы. И вдруг до меня донеслось: детский смех, приглушённый голос Саши, звонкое "дядя Саша, дядя Саша, ещё!". Я села на топчане и улыбнулась. Вот оно — то, о чём я мечтала все эти пять лет. Жизнь в доме. Настоящая, живая, тёплая. — Доброе утро, — сказала я, выходя на кухню. Картина, открывшаяся мне, заставила замереть на пороге. Саша сидел на полу, а Максим верхом на нём, как на лошади, скакал по кухне. Лена стояла у печки, помешивала кашу и смеялась. Солнце заливало всё вокруг, и казалось, что это не суровая зима за окном, а тёплое лето. — Баба! — закричал Максим, завидев меня. — Баба, смотри, я на лошадке! — Вижу, вижу, — засмеялась я. — Только лошадка устала, наверное. Слезай давай. — Не устал я, — отмахнулся Саша. — Мы ещё скачем. Но-о-о, лошадка! — Но-о-о! — вторил Максим. Лена покачала головой: — Саша, вы ка

Есть фразы, которые произносятся вполголоса, почти шепотом, но эхо от них гуляет по просторам нашей огромной страны десятилетиями. Одна из них принадлежит женщине, которая никогда не пользовалась интернетом, не смотрела телевизор и вряд ли представляет себе, как выглядит переполненный вагон метро в час пик. «Как страшно вы живете в городах». Агафья Лыкова не осуждает нас, когда говорит это. Она не читает мораль и не ставит себя выше других. Она просто констатирует факт, глядя на мир из своего далека, из-за десятков километров непроходимой тайги, из-за ревущих горных рек и вековых кедров. И в этой фразе, если вдуматься, скрывается целая пропасть между нашими мирами. Что она имеет в виду? Ведь для нас, людей XXI века, страшное — это новости по телевизору, сообщения о терактах, экономические кризисы, пробки на дорогах или потеря смартфона. Страшное — это остаться без связи, без денег, без работы. А для Агафьи страшное — это другое. И, может быть, её взгляд со стороны видит то, что мы да