Александр Сергеевич

Старуха Анна Степановна проснулась не от света, хотя солнце уже вовсю лупило в немытое окно, а от запаха. Кисловатый, густой дух прошлогодней черной смородины, варенье из которой она забыла на плите еще третьего дня, смешивался с пылью и чем-то лекарственным. Девятое мая. Она ненавидела этот день так же сильно, как и ждала его. В доме напротив, у Зинаиды, уже гремела «Катюша». Зинка, председатель сельсовета, с прошлого года заказала себе в районе громкоговоритель и теперь, ровно в восемь утра, терроризировала всю улицу победными маршами. Анна Степановна, кряхтя, спустила сухие, в синих венах ноги с кровати. Пол был ледяной, половики скользили. — Опять голосит, мымра крашеная, — прошамкала она, обращаясь к коту Тихону, жирному и равнодушному ко всему, кроме сметаны. — Хоть бы раз эту песню не включила. Ведь знает же, что я её на дух не переношу. И меня заодно. В дверь постучали. Стук был нерешительный, какой-то интеллигентский. Не Зинкин — та барабанила, как пожарная тревога. — От

Автобус высадил меня на трассе у покосившегося столба с надписью «Малиновка», которую почти съел серый лишайник. До деревни оставалось три километра пешком. Я специально не вызвал такси. Хотелось пройти эту дорогу босыми, пыльными ногами детства, хотя сейчас на мне были дорогие берцы, купленные в столичном молле. — Ну здравствуй, родина, — прошептал я, и горло тут же перехватило спазмом. Я не был здесь семнадцать лет. Сбежал в город после выпускного, разбив сердце первой любви и, как мне тогда казалось, сердце матери. Мама осталась одна в огромной избе, где по ночам гулял сквозняк и выли половицы. Я звонил раз в месяц, сухо спрашивал про здоровье и быстро сворачивал разговор, когда в трубке слышался её надтреснутый голос: «Сыночка, а может, приедешь на Покров? Я пирогов с калиной напеку...» Я не приехал. А сегодня приехал. Потому что позвонила соседка тётя Вера и, матерясь сквозь слёзы, сказала: «Володька, мать твоя помирать собралась. Бросай свою Москву, не то без благословения

Вокзал пахнет кофе из автомата, чужими чемоданами и свободой. Анна ненавидит этот запах. Каждый раз, когда она оказывается здесь, жизнь рассыпается на осколки. Сейчас Кира тянет её за руку к панорамному окну на втором этаже. Пятилетняя девочка в розовой куртке с капюшоном, из которого торчат непослушные хвостики. — Мама, смотри, как высоко! Мы ,как птицы! — Не подходи к краю, — машинально говорит Анна и крепче сжимает маленькую ладошку. Они ждут поезд уже сорок минут. Анна везёт Киру к своей маме в соседний город. Потому что больше некуда. Потому что четыре месяца назад Владимир сказал «сама виновата», собрал рюкзак и ушёл. Ушёл не к любовнице, нет — это было бы слишком просто. Он ушёл к своей новой жизни, где нет места вечерним сказкам и проверке домашнего задания. Где есть другая женщина, рестораны и сторис в Instagram, которые Анна не должна была увидеть, но увидела. — Мам, дай телефон! Я хочу сфотографировать поезд! — Сначала поедим. Они садятся на жёсткую пластиковую с

Она проснулась от тишины. Не той пугающей, какая бывает после ссоры, а особенной — плотной, как стена. Раньше в шесть утра на кухне гремел чайник: муж ворчал, что пора вставать, хотя сам любил поваляться. Теперь чайник молчал. Сорок пять лет — это не срок, это сплав. Их с Андреем нельзя было представить по отдельности. Соседи говорили: «Идите к Серебряковым», — будто они были единым существом. Война, перестройка, дефолты, болезни детей, смерть родителей — всё перемололи вместе. А теперь Андрей ушёл. Нелепо: сердце, скорая, белый потолок реанимации. И вот она одна в трёхкомнатной квартире, где каждый угол пропитан им. Зинаида Петровна не плакала. Первые три дня собирала документы, звонила в ритуальное, выбирала венки. Дочь из Германии прислала деньги и сказала: «Мама, держись, я приеду через месяц, не могу бросить контракт». Сын из Мурманска: «Мам, у меня вахта, через две недели буду». Она ответила: «Не надо, я сама». Гордость? Глупость? Не знала. Просто вдруг поняла: если они

Звали её Настей, но в родной деревне Горюхино никто так не называл. Все — Ромашка. За светлые волосы, за то, что всегда улыбалась, даже когда хотелось плакать, и за наивность, которая бросалась в глаза быстрее, чем её единственное нарядное платье в горошек. — Ромашка, ты бы поосторожнее была, — качала головой тётя Зина через забор. — Город нынче злой. И телефон — он тоже злой. Не вздумай никому коды свои сказывать. Услышала? — Да что вы, тёть Зинь, — смеялась Настя, поправляя выбившуюся прядь. — Со мной-то чего случится? Я и в город-то сроду без дела не езжу. Но дело нашлось. Страшное. Мама, Марья Петровна, слегла в конце сентября. Сначала думали — простуда. Потом спина заболела так, что она пластом лежала, только губы синели. Участковый фельдшер дядя Коля, осмотрев, крякнул, вышел на крыльцо, долго крутил в пальцах папиросу и наконец выдохнул: — Ромашка, вези в область. Спина — это ерунда. Там, я думаю, почки. Или хуже. Сделать бы КТ, а у нас и аппарата такого отродясь не во

Весна 1968 года выдалась поздней и недружной. Снег в лесах Ленинградской области сошел только в апреле, но дороги раскисли так, что даже тракторы вязли. Поисковый отряд «Сердце памяти» работал в районе бывших позиций под Мгой — здесь в сорок третьем шли ожесточенные бои. Молодые супруги Илья и Дарья Громовы приехали в отряд третью весну подряд. Познакомились они именно здесь, на раскопках: Дарья студенткой медучилища приехала на практику, Илья — отслуживший срочную, работал теперь слесарем на заводе — пришел по зову сердца. Поженились прошлым летом, а отряд не бросили. Дарья уговорила мужа: «Люди ждут, мы нужны». А он тогда только-только вышел из тяжелого состояния — полгода после армии не мог найти себя, пил, терял смысл. Она его вытащила. Сначала в походы, потом в отряд. Теперь Илья сам новичков учил, как медальоны доставать, как косточки собирать, как с родственниками говорить. — Илья, глянь сюда! — крикнула Дарья из полуразрушенного блиндажа, укрытого толстым слоем мха и листв