Павел Дерешко

— Бабушка вышла из роддома с младенцем на руках, пока её дочь оформляла отказные документы. Через двадцать лет та позвонила и сказала: «Мама, я хочу забрать сын Нина Петровна стояла у окна и смотрела на пустую детскую площадку. Октябрьский ветер гнал по асфальту жёлтые листья, качели жалобно скрипели. В руках она сжимала телефон, на экране горело уведомление о пропущенном звонке от дочери. Семнадцатый раз за неделю. Она положила телефон на подоконник и прошла на кухню. Там, за столом, сидел Паша — её внук, которого она считала сыном уже двадцать лет. Он жевал бутерброд и листал ленту в телефоне, щурясь на яркий экран. — Ба, ты чего такая бледная? — спросил он, не отрываясь от гаджета. — Всё нормально, Паш. Давление скачет. Она налила себе воды из кулера, сделала глоток. Руки дрожали. Нина Петровна помнила тот день так, будто это было вчера. Роддом на окраине города, палата, пропахшая хлоркой и лекарствами. Дочь Лена лежала на койке, отвернувшись к стене, и молчала. Трое суток молчала

Рысёнок почти три недели плакал у затопленного оврага. Лесник шагнул в тёмную майскую воду — и только там понял, почему маленький зверь не мог уйти Аглая знала эту дорогу наизусть. Уже шестой год она ездила на старом велосипеде до Заречья, оставляла его у поворота, а дальше шла пешком — лесной тропинкой к Подлипкам и Дуброву. За всё это время ей попадались разве что ужи да однажды гадюка, свернувшаяся поперёк тропы. Неприятно, но не беда. А тут — рысёнок. Сначала Аглая и думать не думала, что это дикий зверь. Две недели слышала по вечерам тонкий, надсадный голос со стороны оврага и решила: кошка приблудилась. В лесу всякое бывает. Заблудилась, одичала, кричит — жалко, конечно, но лезть к ней в темноту Аглая не собиралась. Она вообще была из тех людей, кто прежде всего смотрит на дело. Высокая, сухощавая, с седой прядью, убранной в хвост, и старым серебряным кольцом с голубым камнем на правой руке. Кольцо осталось от матери, и Аглая не снимала его даже на ночь. Свой растянутый вязаный ж