Любовь Константинова (Седун)

Он бежал долго. Сначала по шоссе, пока не заболели ноги в плоских детдомовских ботинках, потом свернул в лес — там было прохладнее. Июльское солнце пекло нещадно, пот заливал глаза, но Колька не останавливался. Только бы не поймали. Только бы успеть. В детдом он больше не вернётся. Решил твёрдо. В кармане — три сухаря, завернутых в газету, да спички, которые стащил у сторожа. План был простой:

Дорога петляла между пологими холмами, укрытыми густым осенним туманом. Тяжелые серые облака низко нависали над землей, готовые вот-вот пролиться холодным дождем. В салоне автомобиля стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь мерным шуршанием шин по мокрому гравию и тихим гудением обогревателя. Анна сидела на пассажирском сиденье, безвольно опустив руки на колени. Она смотрела в окно, но не видела ни увядающих лесов, ни полей. Перед ее глазами стояла только ее собственная разрушенная жизнь. Ей было тридцать четыре года, но сегодня утром, глядя в зеркало, она видела женщину, постаревшую на целый десяток лет. Развод забрал у нее не только иллюзию семейного счастья, но и последние остатки уверенности в себе. -Вы уверены, что мы едем по правильной дороге? - нарушил молчание Михаил, крепче сжимая руль, когда машина в очередной раз подпрыгнула на ухабе. - Да, - тихо ответила Анна, не поворачивая головы. - Дедушка всегда жил именно здесь. На самой окраине. Нам нужно проехать еще немного впе

Раннее утро в бескрайней тайге никогда не наступало внезапно, оно всегда подкрадывалось мягко, словно опытный охотник, окутывая мир особенной, звенящей тишиной, от которой в ушах стоял легкий гул. Эту предрассветную тишину, наполненную ожиданием нового дня, старый егерь Игнат Воронов ценил превыше всех сокровищ на свете, считая её единственной истинной молитвой природы. Солнце еще даже не думало показываться из-за зубчатых, поросших лесом кряжистых хребтов, но небо на востоке уже начинало светлеть, наливаясь той особенной бледной, почти прозрачной синевой, которая безошибочно обещала ясный, сухой и по-осеннему прохладный день. Игнат, кряхтя и разминая затекшие за ночь суставы, вышел на широкое деревянное крыльцо своего дома, зябко поеживаясь от пронизывающей утренней свежести, которая забиралась, казалось, под самую рубаху. Он глубоко, всей грудью, вдохнул этот густой, влажный воздух, который здесь, вдали от городов, можно было пить, как лекарство — он был густо настоян на хвое кедр

Дворники неистово метались по лобовому стеклу, счищая налипающий мокрый снег, но видимость оставалась почти нулевой, словно мир за окном решил раствориться в серой, непроглядной мути. За рулем тяжелого внедорожника сидел напряженный водитель, вцепившись в кожаную оплетку руля так, что костяшки пальцев побелели. Он щурился, пытаясь разглядеть хоть что-то в пляске метели, но фары выхватывали лишь бесконечные вихри снежинок. На заднем сиденье, в царстве климат-контроля и запаха дорогой кожи, сидела Виктория Павловна. Она не смотрела в окно. Уткнувшись в планшет, она раздраженно чеканила слова электронного письма, и стук её ухоженных ногтей по экрану казался громче рева ветра снаружи. Ей было сорок пять, но выглядела она на тот неопределенный возраст, который дает большие деньги и жесткий характер: идеальная укладка, которая даже в этой тряске казалась недвижимой, словно шлем, холодный взгляд стальных глаз и поджатые губы, давно забывшие, что такое искренняя улыбка. — Олег, почему мы полз