Татьяна Руденко

Тихо. Самое главное, что осознала Мария к началу мая, прожив в доме Петра почти месяц, было это простое, всеобъемлющее слово. Тихо. Не та гнетущая, настороженная тишина первых дней, когда каждый скрип половицы казался опасностью. А ровное, спокойное, живое молчание хорошо отлаженного хозяйства. Петр почти не разговаривал с ней. То есть говорил, конечно, но только по делу: «Соль кончилась», «Телят пора от коров отсаживать», «Завтра будем доставать картошку из погреба». Ничего лишнего. Ни расспросов, ни нравоучений, ни пьяных монологов. Большего она и не желала. Это было спокойно, предсказуемо. В его молчании не было пренебрежения, была просто отгороженность, в которую Мария совсем не стремилась ворваться. Ей нравилось просто жить в его доме, чувствовать его присутствие за стеной – мощное, надежное, как каменная печь. Такого ощущения защищенности, такого глубокого внутреннего спокойствия не было даже в родительском доме. Там она была старшей дочерью. А старшая – это не просто дочь, это п

Детский дом жил своей размеренной, серой жизнью. Днём здесь было шумно: дети бегали по коридорам, хлопали дверями, смеялись или ссорились. Воспитатели перекликались друг с другом, кто-то ругался за беспорядок, кто-то утешал плачущих малышей. Но вечерами, когда наступала тишина, стены начинали давить. Лера сидела у окна, водя пальцем по запотевшему стеклу. За ним — чужой мир, где люди ходили в магазины, спешили домой с работы, обнимали своих детей. Она прижалась лбом к холодному стеклу. У неё не было дома. Её родители разбились в аварии, когда ей было всего пять. После этого она долго скиталась по разным местам — то дальние родственники брали её на время, то её возвращали обратно. В итоге она оказалась здесь. Она помнила, как сидела на коленях у мамы, как папа подбрасывал её в воздух, а она смеялась, раскидывая руки. Но с каждым годом воспоминания становились всё более размытыми. Как пахли волосы мамы? Как звучал голос папы? Она не могла вспомнить. Но одно знала точно — она была одна. В

Марья Ивановна стояла в подъезде, прижимая к груди старую дерматиновую сумку — ту самую, с которой она пять лет назад приехала из родного города, чтобы «помогать с внуками». Вот только внуки выросли, а она превратилась в лишний предмет мебели, который занимает слишком много места и неприятно скрипит при ходьбе. Дверь захлопнулась с такой силой, что по лестничной клетке прокатилось гулкое эхо. Щелчок замка прозвучал как выстрел в спину. — Убирайся в свой дом престарелых, ты здесь лишняя! — эти слова зятя всё ещё звенели в ушах, словно он продолжал кричать их прямо сейчас, в пустом коридоре. На холодном кафельном полу лежали её вещи: два чемодана с одеждой, старая лампа под абажуром и коробка с книгами. Игорь даже не удосужился аккуратно их выставить — из приоткрытого чемодана сиротливо торчал край её любимой вязаной шали. — Игорь, за что? — шептала она, глядя в закрытую дверь. — Я же вам помогаю, готовлю, убираю... Она вспомнила, как ещё сегодня утром пекла его любимые блины. Как старал