Рабига Галимова

Валентина Петровна обнаружила её утром, когда вышла выносить мусор. Собака сидела у калитки — лохматая, рыжевато-серая, с такими глазами, что сразу становилось неловко. Смотрела не жалобно, не заискивающе, а как-то очень серьёзно. Будто пришла по делу. — Иди, иди отсюда, — сказала Валентина Петровна и махнула рукой. Собака не пошла. — Тебе говорят — иди! Нечего тут сидеть. Та моргнула и отвернулась в сторону, словно давая понять, что разговор окончен и она остаётся. Валентина Петровна фыркнула и ушла в дом. Но когда вечером снова вышла во двор, собака всё ещё была там. На том же месте. Только теперь свернулась калачиком прямо на земле у забора, подтянув лапы под себя. — Господи, да что ж ты за животина такая упрямая, — пробормотала женщина. Она постояла немного, потом вздохнула, ушла на кухню и вернулась с куском хлеба и остатками вчерашнего супа в старой миске. — Только не думай, что я тебя приютила, — сказала она, ставя миску у забора. — Поела — и уходи. Собака осторожно подошла и на

Ольга сидела на кухне и смотрела, как дочь ходит по комнате взад-вперёд. Марина явно готовилась к важному разговору — несколько раз начинала говорить и замолкала, потом снова начинала. — Мам, ну ты сама подумай логически, — наконец выдала она, останавливаясь у окна. — Зачем тебе в старости такая большая квартира? Ты тут бродишь, как в музее. Ольга поставила чашку с чаем на блюдце. За окном моросил октябрьский дождь, по стеклу медленно стекали капли. — Я здесь живу тридцать лет, Мариночка. — Ну и что с того? — дочь развернулась, скрестив руки на груди. — Людям свойственно меняться, переезжать. Ты же сама говорила, что устаёшь убирать такую большую квартиру. — Говорила. Но я не собираюсь переезжать. Марина вздохнула с таким видом, будто объясняет что-то совершенно очевидное не очень сообразительному ребёнку. — Мам, давай по фактам. Тебе пятьдесят шесть. Папы уже давно нет. Ты одна в огромной квартире. А мы с Женей и двумя детьми ютимся в двушке, Максим с беременной женой вообще снимает о

Я сидел в машине на парковке у перинатального центра, вцепившись в руль так, что побелели суставы, и тупо смотрел на лобовое стекло, по которому ползли капли весеннего дождя. На заднем сиденье лежали сиротливый конверт для выписки и пачка детских подгузников. Ни цветов, ни праздничных шаров, ни фотографа. Я опоздал уже почти на два часа. На экране телефона тускнели двадцать семь пропущенных вызовов от Ани и всего один входящий — от мамы. Но именно этот короткий утренний разговор перечеркнул всё, что происходило в моей жизни последние три года. — Андрюша, ты мужчина или просто бесплатное приложение к Анькиным амбициям? — до сих пор звенел в ушах резкий, безапелляционный голос Регины Геннадьевны. — Квартира чья? Твоя, куплена за месяц до этого твоего загса. Деньги на первый взнос кто тебе собирал, во всём себе отказывая? Я! Свои кровные отдала, которые с продажи бабушкиного дома остались. А Анька твоя пришла из своего общежития на всё готовенькое, ещё и характер свой деревенский смеет п

Коржики были ещё тёплые, когда я завернула их в льняную салфетку с вышитой буквой «З». Мне было сорок пять, и я возвращалась от сына из города, где Павел впервые не вышел проводить меня до автобусной остановки. Пересадочная станция пахла мокрым бетоном и горелой резиной от тормозных колодок. Сентябрь, начало третьего, мой поезд через сорок минут. Я села на бетонную скамью, поставила сумку между ног и вытащила пакет с коржиками. Оставалось четыре штуки из тех, что пекла для Павла. Он взял два. «Мам, мне столько не надо, я же один», – сказал, не отворачиваясь от монитора. Мальчик сидел через две скамейки. Худой, в серой футболке с вытянутым воротом. Ноги в кедах не доставали до земли. На коленях – полиэтиленовый пакет с ручками, закрученными в жгут. Не плакал. Не оглядывался. Просто смотрел на табло с расписанием, где буквы щёлкали с сухим треском, складываясь в названия станций, которые ему ничего не говорили. Я заметила его не по виду – по повадке. На хлебозаводе, где проработала двадц