Рабига Галимова

Представьте: вы счастливая невеста. До свадьбы две недели. В руках — тяжёлые пакеты с угощениями для будущих гостей, в голове — последние списки дел, а в душе — лёгкое, сладкое волнение. Вы возвращаетесь домой в свою уютную трешку, подаренную бабушкой, где вас ждёт любимый человек — тот, с кем вы планировали старость. Я тоже так думала. Пока не услышала разговор, который перевернул мою жизнь. Дверь закрылась бесшумно. Я уже хотела крикнуть: «Игорь, я дома!», но голос из гостиной заставил меня замереть. Это был не голос жениха. Это был холодный, расчётливый голос его матери, Галины Сергеевны. «Серёжа, дорогой, ты должен действовать решительно. Сразу после ЗАГСа. Пока она в эйфории, пока верит в „долго и счастливо“. Сама должна предложить добавить тебя в собственность. Это же логично — семья, общий очаг». Мой Сергей что-то пробормотал в ответ, невнятное. Но его мать продолжала, и каждое слово било, как молоток по стеклу моих иллюзий: «Логика — твой козырь. Объясни, что не мужское эт

Максим жил на дальней заимке не от хорошей жизни. После того как развалился совхоз, а жена, не вынеся бесконечной борьбы с бедностью, ушла в город с торговым агентом, он махнул на всё рукой. Продал полуразвалившийся дом в деревне, купил старую, но крепкую избушку у лесного озера Глухое и поселился там. Занимался тем, что ловил рыбу, собирал дикоросы, изредка охотился — не ради забавы, а для пропитания. Жил по солнцу, в тишине, которая со временем перестала быть пугающей и стала родной. Найти их он решил случайно, возвращаясь с дальнего болота, где собирал клюкву. Шёл старой волчьей тропой, и нос, привыкший к лесным запахам, уловил сладковато-гнилостный душок. Не трупный — нет. Запах болезни, гноя и отчаяния. Он свернул к его источнику — под скальный выступ, поросший мхом. Там, в небольшой пещерке-берлоге, лежала волчица. Она была мертва уже несколько дней. А рядом с ней, прижавшись к её остывшему боку, лежали двое. Волчата. Очень маленькие, слепые ещё, едва покрытые тёмно-серым пушк

Меня как педагога всегда тянет к судьбам детей: кем они становятся, когда вырастают, какие семена любопытства и характера взращивает в них время и окружение. Особенно трогают дети наших просветителей — тех, чьи имена звучат по‑особому громко в истории. Вот история пятерых сыновей Льва Николаевича Толстого — фотография 1903 года (автор неизвестен) словно застыла над ними, а их судьбы оказались куда разнообразнее, чем можно было бы предположить под тенью великого отца. Сергей (1863–1947) «Старший белокурый… есть что‑то слабое и терпеливое… Сергей умен — математический ум… чуток к искусству…» — так видел его отец в детстве. По образованию он окончил физико‑математическое отделение Московского университета, но жизнь повернула иначе: Сергей стал композитором и музыкальным этнографом, профессором Московской консерватории, оставил воспоминания о семье и умер уже в послевоенные годы. Его путь — пример того, как научный склад ума может перерасти в тонкость художественного слуха: математическа