ЮЛиЯ ВОЕВОДИНА

Учитель медленно проводит пальцем по классному журналу, и каждый ученик старается не встретиться с ним взглядом. — К доске пойдет Петров. Петров закрывает учебник, выходит к доске и несколько секунд молчит, пытаясь найти в памяти начало параграфа. Первая фраза вспоминается, за ней появляется вторая, затем мысль неожиданно обрывается. Из класса кто-то шепчет подсказку, учитель хмурится и произносит знакомое: — Не повторяй текст дословно. Расскажи своими словами. Для многих взрослых такой вызов к доске остался одним из самых неприятных школьных воспоминаний. Казалось, что учитель устраивал публичную проверку: кто добросовестно выучил параграф, а кто поленился. Но в сильной советской методике смысл пересказа был намного глубже. Ученик должен был не воспроизвести заученную последовательность предложений, а выполнить сложную умственную операцию: извлечь содержание из памяти, выделить внутренний каркас текста и заново собрать его в связный рассказ. Именно поэтому пересказ вслух мог давать мо

В масленичный понедельник Валентина отпустила последнюю покупательницу и уже тянулась к щеколде, когда за окном коротко просигналил грузовик. Она знала этот сигнал. Так гудел только автобазовский «газик», когда за рулём сидел Олег Ворохов. Дверь распахнулась, и он вошёл: в расстёгнутом полушубке, с румянцем на скулах. В руках держал что-то завёрнутое в полотенце. — Мать напекла, — Олег положил свёрток на прилавок. — Говорит, Валентине первый неси. Она там за прилавком целый день, поди голодная. Кот Тимофей, бурый, с рваным ухом, живший при магазине третий год, поднял голову с мешка крупы. Посмотрел на Ворохова жёлтыми неподвижными глазами и лёг обратно. К Олегу кот никогда не подходил. Не шипел, не прятался. Просто не шёл. Валентина развернула полотенце. Стопка блинов, ещё тёплых, промазанных маслом. Взяла верхний, откусила, и масло потекло по пальцам. Олег смотрел на неё, как смотрят на подарок, который понравился. — Ну что, вечером на горку? Ребята костёр палят, каток расчистили. Он

Михаил Колесов вернулся в деревню в конце марта, когда снег ещё лежал, но дороги уже потекли. Отсидел восемь лет. За драку. Точнее — за драку с тяжёлыми последствиями. Двоих положил в больницу, один остался инвалидом. Михаил не оправдывался. На суде сказал: «Виноват. Заслужил». И всё. И восемь лет. В колонии он научился плотничать. Руки у него и раньше были золотые — от отца, тот тридцать лет

– Не возвращайся к Волчьему ключу, Назар. Там тебя уже никто не ждёт. – А если ждёт? – спросил он, поправляя на плече старый брезентовый мешок. Прасковья, хозяйка маленькой посёлковой лавки, нахмурилась и поставила на прилавок пачку чая. – Кто там ждать будет? Старая заимка перекосилась, тропа заросла, люди туда без нужды не ходят. А волки нынче близко держатся. Слышишь, что говорят? – Люди всегда что-нибудь говорят. – Не умничай. Ты с дороги, устал, а туда путь неблизкий. Переночуй у меня в сенях, утром пойдёшь. – Спасибо, тётка Прасковья, – Назар улыбнулся уголком губ. – Но мне засветло надо до распадка добраться. – Упрямый был, упрямым и остался. Она сказала это сердито, но глаза у неё смягчились. Назар помнил её ещё молодой, быстрой, звонкой, с длинной косой и вечной мукой на рукаве. Теперь коса спряталась под тёмный платок, лицо стало суше, но голос остался прежний. Такой голос не ругал, а придерживал человека за край одежды, чтобы тот не шагнул куда не надо. За окном лавки серел