Лариса Лариса

Старый охотник Семён Иванович жил на самом краю деревни, где тайга подступала к огородам так близко, что по ночам казалось — вот-вот шагнёт из леса медведь и заглянет в окно. Дом его был срублен ещё отцом, крепкий, пахнущий смолой и временем. В сенях всегда висели связки сушёных грибов, в кладовке стояли банки с брусникой и морошкой, а на стене кухни в железном шкафчике с замком, — старое ружьё, с которым Семён Иванович не расставался с юности. Охота была для него не просто промыслом, а самой сутью жизни. Он знал каждый овраг, каждую тропу, умел читать следы так, как другие читают книги. Весной он ходил на глухаря, осенью — на лося, а зимой ставил капканы на соболя. Вечерами, сидя у печи, он перебирал патроны, чистил ружьё и вспоминал о том, как однажды целую ночь шёл по следу волка, или как спасался от внезапной пурги в старой охотничьей избушке. Но годы брали своё. Сначала начали дрожать руки, потом — подводить сердце. Врач в районной больнице, молодой парень, только из институт

Антонина Сергеевна жила в старом доме на окраине города. Её квартира была наполнена книгами, вышивкой и фотографиями, но среди них не было снимков детей. В молодости она была красивой, жизнерадостной девушкой, мечтала о большой семье, о шумных праздниках и детском смехе. Но жизнь распорядилась иначе. В двадцать пять лет, когда она только-только вышла замуж за своего однокурсника Сергея, судьба нанесла первый удар. Врачи обнаружили у неё серьёзное осложнение после гриппа, и беременность пришлось прервать по медицинским показаниям. Решение далось тяжело, но тогда казалось, что всё ещё впереди, что будут другие дети, главное — сохранить здоровье. Однако после того случая что-то изменилось в организме. Вторая беременность так и не наступила, хотя Антонина и Сергей очень ждали. Годы шли, надежды таяли. Врачи разводили руками: последствия того вмешательства оказались необратимыми. Сергей поддерживал жену как мог, но со временем между ними выросла невидимая стена. Он не упрекал, но Антонина

Дом стоял на краю деревни, будто отодвинутый от людей стыдом и страхом. Старый, почерневший от времени и дождей, он смотрел подслеповатыми окнами в мутную речку, за которой начинался лес. В этом доме, в этой деревне, в этой тишине, нарушаемой только лаем собак да скрипом колодезного журавля, жила Валентина. Жила — не то слово. Существовала. Было ей чуть за сорок, но выглядела она старше. Лицо, некогда, должно быть, красивое, с мягкими чертами, теперь казалось застывшей маской усталости. Глаза, большие и когда-то ясные, потухли, спрятались в тени набрякших век. Руки её — жили своей жизнью. Они были постоянно в движении: месили тесто, терли полы, штопали одежду, перебирали крупу. Руки-работяги, руки-рабыни. Они не знали покоя с пяти утра и до глубокой ночи. Муж её, Павел, был хозяином. Не в том смысле, что заботился о хозяйстве — корову доила Валентина, огород полола Валентина, дрова колола Валентина. Павел был хозяином её души и тела. Он пришёл в её жизнь как весенний паводок — бурно