Прасковья Белых

— Аня, ты шапку-то надень , уши простудишь! — раздался с заснеженного крыльца заботливый голос четырнадцатилетнего Вани. Он поправил воротник своей старой куртки и смахнул рукавицей снег с перил. — Да надела я, надела! — звонко откликнулась двенадцатилетняя девочка, натягивая пушистую шерстяную шапку почти на самые глаза. — Пошли скорее, а то куры нас заждались, весь сарай, наверное, уже перебулгачили. — И ведро с зерном не забудь, — улыбнулся брат, спускаясь по скрипучим деревянным ступенькам. — Мама просила еще дров в дом занести, пока пурга не разыгралась. Небо-то вон как потемнело. Утро в их небольшой, затерянной среди бескрайних лесов и полей деревеньке всегда начиналось рано и пахло особенно. Это был густой, обволакивающий аромат печного дыма, свежеиспеченного хлеба, который бабушка доставала из печи на рассвете, и колкого, чистого морозного воздуха. Зима в этом году выдалась суровая, настоящая. Снежные сугробы намело высотой в человеческий рост, они блестели под редким солнце

Величава и просторна сибирская тайга. На многие тысячи километров раскинулись её бескрайние просторы — от седых уральских отрогов до студёных берегов Охотского моря. Но в любом, даже самом глухом и, казалось бы, безлюдном таёжном уголке можно наткнуться на приземистую, почерневшую от времени избушку. Это жилища охотников, рыбаков и прочего таёжного люда, для кого лес — и дом родной, и кормилец. В каждой такой избушке, устроенной на совесть, всегда оставляют про запас сухие дрова, коробок спичек для растопки да небольшой запас самых необходимых продуктов: соли, крупы, чая. Это неписаный, но свято чтимый закон всех таёжников. В тайге может случиться всякое: застигнет пурга, подведёт здоровье или уведёт с тропы неосторожного путника шатун-медведь, и тогда такая, на первый взгляд, мелочь не раз и не два спасала человеческую жизнь. Попользовался кровом — будь добр, пополни потраченные дрова, оставь по возможности продуктов, поблагодари мысленно хозяина избушки за спасение. Тогда будет тебе

Девушка с обрезанной косой, одетая в простой крестьянский сарафан, доверчиво прижималась к плечу офицера. Лида Жарская больше не плакала. Свидетелей в ту ночь 1845 года почти не было — только старый сторож Ильинской церкви возился у дверей. Он ничего не понял: полуночное венчание, жених-мещанин с мутными глазами, невеста в крестьянском сарафане, а на паперти какой-то офицер отсчитывает деньги адвокату. Сторож перекрестился и решил: не его ума дело. И побрёл спать, не ведая, что только что стал свидетелем одной из самых дерзких брачных афер в истории Саратовской губернии. До этой ночи жизнь Лидии, незаконнорожденной дочери помещика Льва Жарского, была похожа на французский роман, который вдруг перепечатали в жанре жестокой русской повести. Лев Александрович, живший скромно в отличие от своего блистательного брата Павла, пошёл наперекор свету. Уездные сплетницы долго судачили о его связи с крестьянкой, когда барин начал вывозить маленькую Лиду в общество, когда нанял для неё учителей, ст