Ирина Кирсанова (Хабарова)

— Ты что, ключ в замке повернул или мне почудилось? — звонкий голос Любы из глубины квартиры заставил Наталью похолодеть, хотя она еще даже не переступила порог. Дверь открылась медленно, с тем самым знакомым скрипом, который Наталья планировала устранить в их будущей квартире. Но на пороге стоял не мастер и не сосед. Там стоял её Артём. Тот самый, который три дня назад нежно целовал её в лоб на вокзале, уезжая в Питер к «заболевшей маме». — Живу я здесь, — спокойно произнес он, глядя прямо на законную жену, и в его глазах не промелькнуло ни тени узнавания, ни капли страха. Наталья почувствовала, как бетонный пол подъезда под ногами превращается в зыбучий песок. Её Артём. В растянутой домашней футболке, в тех самых серых штанах, которые она сама купила ему на распродаже месяц назад. В домашних тапочках на босу ногу. — Живешь? — голос Наташи сорвался на хрип. — А как же Питер? Как же приступ у матери? Ты... ты что здесь делаешь, Артём? Мужчина нахмурился, окинув её холодным, оценивающи

Семён и Анна поженились поздно, уже после тридцати, когда оба потеряли надежду найти «своего» человека. Он работал хирургом в областной больнице, она — учительницей начальных классов. Познакомились случайно, в очереди в аптеке, разговорились, и вдруг оказалось, что оба одиноки, оба мечтают о семье и оба уже не верят, что мечты сбываются. Поженились, через два года — родилась Сашенька. Девочка появилась на свет в конце мая, когда за окнами больницы буйно цвела сирень. Крошечная, с тёмным пушком на голове и серыми, как у отца, глазами, она сразу стала центром вселенной для своих родителей. Анна, уйдя в декрет, проводила с дочкой каждую минуту. Семён, возвращаясь после тяжёлых смен, первым делом шёл к кроватке и стоял, глядя на спящую дочь, забывая об усталости. — Она на тебя похожа, — говорила Анна, прижимаясь к мужу. — Нет, на тебя, — улыбался Семён. — У неё твой нос. И твои ресницы. Они были счастливы. По-настоящему, без оглядки. Впервые за долгие годы одиночества каждый из них ч

Милана сидела у больничной койки, изо всех сил сдерживая подступающие слёзы. Её взгляд был прикован к лицу мужа. Егор лежал без движения, бледный, с плотно сомкнутыми веками. Она осторожно сжала его ладонь, но та показалась ей совершенно чужой — не той рукой, которую она привыкла держать все эти годы. Егор... — тихо позвала она, отчаянно надеясь, что он сейчас откроет глаза и всё будет как прежде. И он услышал. Его веки дрогнули, зрачки были расширены, а взгляд — пустой, словно он смотрел сквозь неё, не узнавая. Несколько долгих мгновений он просто моргал, пытаясь осознать, где находится и кто перед ним. Наконец, с трудом сглотнув — горло пересохло и не слушалось — он едва слышно произнёс: Я тебя никогда не любил. Голос был хриплым, безжизненным, будто испорченная запись. Милана ощутила, как по спине пробежал ледяной озноб. Сердце на секунду остановилось, а потом забилось с бешеной скоростью, словно хотело вырваться из груди. Что?.. Я любил Вику, — продолжил он всё так же равнодушно, н

На экране Дмитрий Быковский — человек, с которым не хочется спорить. Тяжёлый взгляд, хрипловатый голос, крупная фактура — в таких ролях он выглядит абсолютно на своём месте. Кажется, перед тобой человек, который привык держать всё под контролем и не отступать. Но этот образ работает ровно до тех пор, пока не заканчивается съёмка. Затем он превращается в нежного отца, заботливого мужа и страстного любителя животных. И вот этот переход — от стальной воли к трепетной заботе — завораживает ещё сильнее. Оказывается, за маской суровости скрывается душа, способная на редкую теплоту и нежность. Возможно, в этом и проявляется настоящая сила — умение быть опорой и при этом оставаться чутким и любящим. Если вы ожидаете увидеть в доме Дмитрия Быковского свирепых волкодавов, то будете сильно удивлены. Образ «сурового мужика» рушится в тот момент, когда навстречу вам выбегают… две крошечные чихуахуа. Сразу хочется улыбнуться — настолько это неожиданно и по‑домашнему трогательно. История их появления