Владимир Угрюмов

— Колька, твой батя в окопе отсиделся, пока другие умирали. Так и помер тихоней. Это Семёныч мне с лавки бросил, когда я мимо нёс мешок цемента. Девятое мая, у клуба гармонь играет, на скамейке мужики в кепках, и он, главный среди них, при медалях, на меня смотрит сверху вниз. Я мешок поставил. Руки гудели. — Ты, Семёныч, при отце так не говорил. — А чего ему говорить? Он молчал всю жизнь. Молчун — значит, скрывал чего. Мужики хмыкнули. Кто-то отвёл глаза. А мне сорок восемь лет, я не пацан, чтоб в драку лезть, но в груди что-то так сжалось, будто кто кулаком надавил. Отец и правда молчал. Никогда про войну ни слова. Спросишь — отмахнётся: «Что там рассказывать, Коля, грязь да холод». Медали в коробочке из-под чая лежали, мать иногда доставала, тряпочкой протирала. А он на парад не ходил никогда. Сядет на табурет у окна, смотрит, как другие идут с цветами, и молчит. Семёныч же — наоборот. Каждый год речь у обелиска. Каждый год про то, как немца гнал. Весь посёлок его слушал, рот раскры