Ольга Носенко Красикова

Высоту эту потом долго не могли найти на карте. У неё не было громкого имени, не было рядом ни деревни, ни станции, ни реки — только взлохмаченный лес, серый от пыли кустарник да голая, выжженная макушка холма, на которой к вечеру уже не оставалось ни травинки. Но в тот день вся надежда была на эту высоту. По дороге уходили обозы, санитарные машины, телеги с ранеными, пешие бойцы, медсёстры, которые уже не различали на своих халатах ни крови, ни грязи. Эвакуированный госпиталь тянулся медленно, мучительно, как больной зверь: лошади храпели, колёса вязли, на подводах стонали люди. Надо было дать им время. Хоть немного, час - два. Столько, сколько выдержит горстка бойцов, оставленных на высоте. Земля грохотала, будто её били изнутри огромными железными молотами. Юрка сидел в окопе, прижавшись щекой к сырой глине. Казалось, весь мир сузился до клочка земли перед глазами, до винтовки в руках и до голоса командира, который то появлялся из грохота, то снова тонул в нём. — Не высовываться! —

Был самый обычный вторник, часа четыре пополудни, когда в магазине на улице Ленина народу набилось как сельдей в бочку Кто после работы торопился продукты к ужину прихватить, кто забежал конфет к чаю купить. Очередь на кассе номер три тянулась человек на семь, и возглавляла её женщина в пуховике вишневого цвета и пушистой шапке-ушанке. Звали ее Зинаида Петровна, бывшая учительница начальных классов, вышедшая на пенсию, но не утратившая той особенной интонации, от которой даже самые отпетые хулиганы в школе успокаивались. Зинаида Петровна как раз расплачивалась за батон сервелата и пачку масла, когда дверь магазина распахнулась, и внутрь, стряхивая с сапог налипший мартовский снег, зашли двое. Первым вошел рослый парень лет двадцати пяти в форме защитного цвета, без погон, со спокойным лицом. Вслед за ним ввалился второй — пониже ростом, покрепче, с коротким ежиком русых волос и такой же формой, только уже изрядно поношенной. — Здравия желаю, — негромко сказал первый, кивнув кассирше,

В самом начале войны, в августе сорок первого, пятидесятичетырехлетний хирург Аркадий Борисович Новиков мог бы спокойно отсидеться в глубоком тылу. У него была бронь как у ценнейшего специалиста, была бронь как у отца единственного сына, призванного в армию, была возможность уехать в эвакуированный госпиталь в далекий город, где о войне знали только по сводкам Совинформбюро. Но Новиков, сухой, жилистый, с глубоко посаженными серыми глазами и длинными тонкими пальцами, которые не дрожали даже после самых тяжелых операций, подал заявление добровольцем в тот самый день, когда его двадцатитрехлетний сын Дмитрий получил повестку. В военкомате, куда он пришел с заявлением, его встретили как ненормального. Рыжий замполит с прокуренными усами и прищуренными глазами, сначала подумал, что доктор шутит. — Ты чего? — спросил он, оторвавшись от бумаг. — Тебе сколько? Пятьдесят четыре? Иди в госпиталь, там доктора нужны. — Я хирургом двадцать лет проработал, — спокойно ответил Новиков. — В гражд