Татьяна Пряничникова (Актанова)

Марина впервые почувствовала стыд за собственного отца в пятом классе, когда он пришёл за ней после уроков в старой рабочей куртке, пахнущей металлом и машинным маслом. Тогда возле школы стояли мамы на дорогих машинах, отцы в костюмах, аккуратные семьи с идеальными улыбками, а её папа, Виктор Сергеевич, приехал на потрёпанной «Газели» и долго искал в кармане мелочь на булочку для дочери. Одноклассники переглядывались, кто-то тихо смеялся, а Марина шла рядом с ним и чувствовала, как горят щёки. Именно в тот день внутри неё впервые появилось это ужасное чувство – желание быть от него подальше, чтобы никто не догадался, кто её отец. – Мариш, ты чего такая тихая? – Ничего. – Двойку получила? – Нет. – Тогда чего нос повесила? Она не ответила. Потому что не могла же маленькая девочка сказать человеку, который весь день работал ради неё, что ей стыдно идти рядом с ним по улице. Виктор Сергеевич был сварщиком. Настоящим, старой закалки. С сильными руками, вечно сбитыми костяшками и тяжёлой пох

— Иечка, ну ты чего, милая? Почему так расстроилась? — медсестра остановилась у кровати, увидев, как по лицу молодой женщины текут слёзы. Та всхлипнула, вытерла щёку тыльной стороной ладони и выдавила из себя слова, которые, казалось, разрывали её изнутри: — Мне предлагают не забирать сына… Говорят, что он неполноценный и что я должна его оставить здесь, в роддоме. Эти слова Ия Саввина запомнила на всю жизнь. Как и взгляды врачей — сочувствующие, но твёрдые. Как и фразу мужа, который тогда не нашёл в себе сил её поддержать. Она могла отказаться. Могла сказать «да» и уйти одна. Могла начать новую жизнь, где не было бы «обузы». Но она не ушла. Она взяла сына. И посвятила ему следующие 54 года своей жизни. «Стальная фиалка»: почему её называли именно так Ия Сергеевна Саввина родилась 2 марта 1936 года под Воронежем. Её мать Вера Ивановна была врачом, которого знала вся округа. Отец Сергей Гаврилович ушёл на фронт, когда дочери было пять лет, и с войны не вернулся — встретил другую женщин

Антон ненавидел математику. Нет, не так — он ненавидел Марью Ивановну. Каждый урок превращался в п..тку. Она вызывала его к доске, и он стоял, переминаясь с ноги на ногу, пока весь класс хихикал. Она задавала вопросы, на которые он не знал ответов. Она ставила тройки — честные, заслуженные тройки, но для Антона они были приговором. — Сидоров, ты опять не выучил? — Марья Ивановна смотрела на него поверх очков. — Когда ты уже возьмёшься за ум? Антон молчал. Он ненавидел её голос, её очки, её седой пучок на затылке, её вечные замечания. Ему казалось, что она придирается именно к нему. Вон Петрову тройки ставит просто так, а ему каждый раз приходится доказывать. — Ты способный мальчик, — говорила она. — Но ленивый. Поймёшь это — поздно будет. Антон пропускал её слова мимо ушей. После школы он мчался во двор, где ждали друзья, где можно было гонять мяч и забыть об этих дурацких уравнениях. Математика была где-то далеко, в другой жизни. В одиннадцатом классе Марья Ивановна сказала ем