Лейла Чобанян

Январь 1942 года. Леса под Калугой. Температура за тридцать. Снег такой глубины, что каждый шаг — это битва. Немецкие части, стоящие в обороне под Жиздрой, чувствуют себя в относительной безопасности: в такой мороз русские не пойдут в атаку. Они ошибались. По их души шли те, для кого сверхнагрузки были привычкой, а воля к победе — профессией. Бойцы ОМСБОНа — Отдельной мотострелковой бригады особого назначения. Спецназ, собранный из лучших спортсменов страны. Среди них — Григорий Пыльнов. Семикратный чемпион СССР по классической борьбе. Человек, чье имя гремело на стадионах, и чей авторитет в институте физкультуры (ГЦОЛИФК) был непререкаем. Профессор на ковре, он стал рядовым в ледяном аду сорок второго. Пыльнов не был просто «силовиком». Григорий Дмитриевич обладал феноменальной техникой и скоростью. В ОМСБОНе это оценили сразу. Пока другие учились ползать по-пластунски, Пыльнов уже мастерски владел методами бесшумного снятия часовых. Рассказывали, что в разведвыходах он двигался тише

«А правда, что мы русские шпионы?» - звонкий голосок младшего сына заставил ее сердце замереть. Он был совсем малышом, когда они переходили границу, но запомнил обрывки фраз и детским чутьём повщрослев понял, их семья не такая как все, они притворяются. Анна притворялась всю жизнь. И научилась молчать. В начале семидесятых на «Мосфильме» готовился фильм, который изменит советское телевидение. Режиссер Татьяна Лиознова представила актрису Екатерину Градову скромной женщине лет пятидесяти. «Это Анна Федоровна, — сказала Лиознова. — Она ответит на все твои вопросы». Градова ждала захватывающих историй про шпионские страсти. Но гостья лишь заметила: в фильме много лишнего. Особенно её рассмешила сцена, где беременная радистка Кэт кричит «мамочка». Такого в реальной работе разведчика просто не могло быть. Анна Филоненко знала, о чем говорила. За её плечами была жизнь, достойная сценария, — но она предпочитала молчать. Анна Камаева родилась в 1918 году в подмосковной деревне, в крестьянской

Апрель 1945 года. Поселок Озерное на Калининщине освободили еще зимой, но он до сих пор стоял вполовину пустой. Обугленные печные трубы торчали среди уцелевших изб, как черные пальцы. Война ушла на запад, далеко, и здесь, в этой тыловой тишине, только и слышно было, как капает с крыш, да как стучат на запасных путях вагоны с ранеными. Рядом, прибывшие на предельной фабрике, развернули Эвакогоспиталь. Младший лейтенант Надежда Карповна Зорина приехала в Озерное на попутной полуторке в конце апреля. Ей было 29 лет, узкое обветренное лицо, гимнастерка без наград. Она их не носила, хотя они были. Работа у нее была тихая и неблагодарная. Фильтрация. Проверка тех, кто остался под немцем и теперь возвращался к жизни. Кто из-за линии фронта, кто из плена, кто просто из соседней деревни, спаленной дотла. Списки, опросы, сверки. Сотни лиц. Большинство — настоящие, измученные, ни в чем не виноватые люди. Но среди настоящих всегда могла затесаться одна ниточка, которую забросили сюда не для того,

В феврале 1944 года произошло событие, ставшее ярким символом единства фронта и тыла: танковая колонна «Давид Сасунский», созданная на средства армян со в его мира, была передана 119-ому отдельному  танковому  полку, действовавшему в составе 2-го Прибалтийского фронта. Но за этим фактом военной хроники стояла куда более глубокая история — история духовного призыва, всемирной мобилизации диаспоры и превращения культурного символа в реальную боевую силу. Когда слово стало оружием Начало 1943 года — один из самых тяжёлых периодов Великой Отечественной войны. Фашисты хозяйничают в местах компактного проживания армян — в Крыму, Краснодарском крае, Ростове-на-Дону. В это же время под Сталинградом решается судьба всей войны. Именно тогда руководство Армянской Апостольской  церкви принимает решение обратиться к армянам, разбросанным по всему миру после Геноцида 1915 года, с призывом о помощи фронту. В январе 1943 года архиепископ Эчмиадзинского патриаршего престола, исполняющий обязанности

Сорок три. Именно столько вражеских атак отбил за шесть суток маленький отряд старшего лейтенанта Гукаса Мадояна, засевший на ростовском вокзале в феврале 1943-го. Только за один день, десятого февраля, немцы бросались на них двадцать раз с танками, тяжёлыми орудиями и огнём. И всё-таки не выбили. Как такое вообще оказалось возможным, я и сам, признаться, понял не сразу. Чтобы оценить тот подвиг, надо понять, что значил тогда Ростов. Город по праву звали воротами Кавказа (кто держал Ростов, тот держал и дорогу к бакинской нефти). С июля 1942-го он изнывал под оккупацией, и были те месяцы лютыми. Почти за семь месяцев гитлеровцы извели в городе больше сорока тысяч человек, а ещё пятьдесят с лишним тысяч угнали на работы в Германию. В одной только Змиёвской балке на окраине оккупанты за пару дней учинили расправу над без малого двадцатью семью тысячами мирных жителей. Так что приход наших ростовчане ждали как избавление от ежедневной беды. И вот в феврале 1943-го войска Южного фронта по