ВСЁ ОБО ВСЁМ!

Иван долго стоит перед трюмо, поправляет рубашку, приглаживает волосы. Вздыхает. Он думает, что Люся не видит и не замечает. Но, Люся видит и всё знает. -Вань, ты к матери не сходишь? Пасха на носу, а ты знаешь, яйца-то...чёрт бы побрал этих курятников, что продают цыплят таких, набрала тогда цыплят тех, а уони вон, через одну красные яйца несут. -Ну так хорошо, красить не надо, - Иван пытается улыбнуться. Люся тоже, делает вид, что она беззаботна, а на сердце на сердце у Люси—ножи будто острые, воткнули в самое больное и крутят... А на душе Люсиной ураган, воет, словно в пустыне суховей, воет, несёт сухой колючий песок по выжженой солнцем земле. Больно. Раны кровят, больно, сворачивает Люсю пополам, выть хочется, кидаться теми яйцами, орать и всё разметать... Больно... И орала, и швыряла, по молодости, только хуже делала, натыкаясь на холодный взгляд мужа. -Уйди, - кричала, - уйди ты от меня, к ней уйди...ненавижу вас обоих, уходи. На колени падала, Христом Богом молила, чтобы Иван у

Кира зашла в квартиру на площади Труда, в доме, который не вписывался в окружающую застройку – новостройка была ведомственная. Дверь была открыта настежь – как это часто бывало той зимой. – Сюда, – позвала молодая женщина из комнаты. Она сидела на стуле, прижимая к себе семилетнюю девочку. Ребенок задыхался, хватал ртом воздух. Когда дышать нечем – лежать не можешь. Надо сидеть. – Давайте я поставлю ей банки, – сказала Кира Шабловская, открывая свою медицинскую сумку. – Сперва на грудку, потом на спинку. Девочка послушно дала поставить банки. Мать рассказывала: они из Прибалтики бежали, она жена военнослужащего, здесь им дали комнату – кто-то эвакуировался. Девочка простыла. Мальчик старший перестал ходить, лежит. – Ой, сестричка, не легче, – прошептала девочка. – Я дышать не могу. – Поворачивайся, сейчас поставлю на спинку. Ребенок перевернулся, лег. Кира ставила банки и слушала, как мать что-то говорит о чем-то. Потом в комнате стало тихо. Слишком тихо. Шестнадцатилетняя медсестра по