Ольга Брюс

Александр добрался до Сосновки уже ближе к полудню, когда двор был полон народу, среди которого ему быстро удалось затеряться и услышать много новостей и всяких подробностей. Он осмотрелся, заметил Стаса и Тимура и натянул кепку на глаза. Хм, а вот Полина и Татьяна, разговаривают о чем-то с какой-то немолодой женщиной. Стас вышел встретить приехавшего батюшку, началось отпевание, потом процессия тронулась к кладбищу. Александр отошёл в сторонку, притаился у забора и стоял там, глядя на проходивших мимо людей с венками в руках; на Стаса и Тимура, которые вместе с другими мужиками несли мимо него гроб Анисина; на Полину и Татьяну, шедших следом. Пропустив их и двигающуюся за ними толпу, Александр достал телефон. – Здорово, – сказал он негромко. – Это я. Узнал. Польщён. У меня есть интересная информация про Вепря и его бабу. Да, дорого. Но она того стоит. *** Татьяна и Тимур уезжали из Сосновки на третий день после похорон. Утро было тихим и тёплым, и полынь во дворе пахла сильнее, ч

Карету старого графа Разумовского нашли рано утром. Она лежала на боку в придорожной канаве, вёрст за пять от имения. Одно колесо было сломано, оглобли вывернуты, внутри – сам Пётр Григорьевич, бездыханный. Вокруг кареты тела крепостных, вот уж сколько месяцев вывезенных им со Смоленщины. Чаяли домой попасть вскорости… Не доехали, сердешные, до родных мест, не видать им семей своих, вознеслись на небо души крещёные, осиротели их детушки, овдовели жёны, поблекнут от горьких слёз очи материнские. Лежать в чужой земле горемычным… Никите Алексеевичу доложили обо всём к полудню. Он стоял в кабинете дяди, глядя на опустевшее кресло, и слушал сбивчивый рассказ приказчика. На место происшествия прибыли сыскари да солдаты, потоптались, посмотрели, сделали нужные записи и постановили: граф был ограблен и перебит вместе с людьми шайкой разбойников. На том дело было и покончено. Похороны назначили на третий день. Никита распорядился сделать всё как полагается. Гроб дубовый, обитый дорогим бар

Лесная дорога в сумерках казалась бесконечной. Деревья стояли сплошной стеной, и их ветви, местами свисавшие едва ли не до земли, цеплялись за крышу кареты старого графа, будто хотели задержать её. – Гони, Глебка, гони! – приказал граф, выглядывая из окошечка дверцы. – Ишь, темнеет как быстро! Карета подпрыгнула на кочке, и Разумовский, собиравшийся выругать нерасторопного возницу, больно укусил кончик языка. – Э-э-э, чтоб тебя черти взяли… – рассвирепел старик, хотя помнил строгий наказ отца и деда никогда не поминать нечистого в лесу. В поле и на лугу ещё полбеды, а в лесу только позовёшь его по имени и вот он. Тень кареты, длинная и чёрная, скользила между стволов, и Разумовскому вдруг показалось, что это чья-то рука тянется за ним, желая остановить его, ухватить и утащить в непроглядную тьму. Мороз пробежал по спине старого графа, и он, снова высунувшись из окна, крикнул ближайшему всаднику: – Мирошка! Поскачи вперёд, разведай дорогу! И живо назад! Да куда ж вы все поскакали, и

Егор Бурый искусал губы, глядя на телефон, который так ещё ни разу не зазвонил. А ведь он ждал звонка из Москвы от Георгия Андреевича, которому сам звонил уже трижды. И все три раза напрасно. Ему не ответили. Звонок раздался после полудня, и Бурый сразу же схватил телефон. – Добрый день, – голос был ровный, вежливый, с той лёгкой брезгливостью, с которой говорят люди, привыкшие передавать неприятные новости. – Здравствуйте, Арка…– ответил Бурый, моментально узнав звонившего: это был Аркадий Львович Арзуманов, помощник и правая рука Георгия Андреевича. – Давайте без имён и регалий, – оборвал его Арзуманов. – Да-да, конечно, я вас слушаю… – Мне поручили сообщить вам, – после короткой паузы заговорил Аркадий Львович, – что главный инвестор проекта проходит лечение в зарубежной клинике. – Какое лечение? – не понял Бурый, догадавшись, что речь идёт о Георгии Андреевиче. – Он был здоров. – А вы врач? – Нет. – Тогда выслушайте меня, не перебивая. В связи с новыми обстоятельствами Сосновск

С мерным перестуком тяжёлая дорожная карета с гербом московской юстиц-коллегии на дверце катилась по дороге, направляясь к имению Дарьи Николаевны Салтыковой. Уставшие кони всхрапывали, время от времени понуро опускали голову и замедляли шаг, но кучер взмахивал кнутом, и они прибавляли ходу, заставляя карету безжалостно подпрыгивать на камнях и ухабах. Впереди и позади чуть подальше от неё, чтобы не пылить, держались восемь верховых, в одном лице представляя собой слуг, помощников и охрану судейских чиновников - надворного советника Степана Васильевича Волкова и коллежского асессора Дмитрия Павловича Цицианова, выбранных самой императрицей для ведения следствия по делу гневливой помещицы. – А ты, Дмитрий Павлович, веришь в то, что про неё говорят? - спросил Волков, глядя на проплывающие мимо берёзы. – Во что именно? – Цицианов оторвался от бумаг, которые читал всю дорогу. – В то, что она людей живьём хоронит, собственноручно избивает чем ни попадя, калёным железом пытает, волосы вы

– Это всё? – спросил Стаса следователь, записав его показания. – А разве этого мало? – удивился тот. – Значит, вы признаёте, что удерживали в подвальном помещении четырёх человек? – Удерживали, но только потому, что они явились в дом Анисина Василия Егоровича и угрожали его жизни. – Почему не вызвали полицию? – Вызывали до этого. Никто не приехал. – Это не исключает повторного вызова, – отвёл взгляд следователь. – Что ещё можете пояснить по существу? – Я уже всё сказал, – ответил ему Стас. – Если у вас есть, что предъявить мне, и вы собираетесь меня задержать – задерживайте. Если нет, отпускайте, мне ещё нужно позаботиться о старике. *** Пятеро парней Бурого, Игнат и Василий с Захаром, с травмами разной тяжести находились в больнице, но все были в сознании и их жизни ничто не угрожало. А вот Николай после операции не приходил в себя, и врачи не давали Вере никаких гарантии. – Сейчас он находится в реанимации под искусственной вентиляцией лёгких, – сказал ей хирург, проводивший опер

Узнав о возвращении своих избитых слуг, Дарья Николаевна Салтыкова провела в молельной несколько дней. Она почти не выходила оттуда, утомлённая долгим бдением и радением, забывалась коротким сном на полу перед иконами, пила только воду и ела просфоры, которые приносила ей Алёна. Свечи в молельной горели день и ночь, лампады теплились перед образами, и запах воска и ладана насквозь пропитал одежду, волосы и кожу впавшей в исступление барыни. Она молилась долго, истово, до изнеможения. Колени её распухли, спина затекла, но она не останавливалась. Ей казалось, если она будет молиться достаточно долго и страстно, Бог услышит её, вразумит, наставит, даст ей силы и меч карающий. Она молилась о каре и возмездии, о том, чтобы её враги были посрамлены, а она вознеслась над ними в благословенных лучах Божьей милости. На четвёртый день Салтыкова вышла из молельной и сразу же услышала тихие голоса, доносившиеся из крохотной боковушки, где хранилась всякая кухонная утварь. Салтыкова узнала голо