Рассказы от Анны Медь

– Вер, ты же поможешь? Ну ты же всегда помогаешь… Голос в трубке был такой, как в детстве, тонкий, капризный. Алла всегда так говорила, когда хотела что-то получить. Я даже не видела ее, но знала, сейчас она склоняет голову набок, трогает сережку, крупную, блестящую, дорогую, и ждет. Потому что знает, что Вера не откажет. Я как раз прибирала на кухне. За окном моросил октябрь, из крана капало, надо было давно поменять прокладку, да все руки не доходили. – Что случилось? – спросила я, хотя уже знала. С Аллой всегда что-нибудь случалось. Но это было потом, а началось все со Светы… *** Со Светой мы дружили с техникума. Она была из тех, кто входит в комнату, и комната меняется: громкий смех, запах духов, шелковый шарф, наброшенный небрежно, будто она не из электрички, а с обложки журнала. Обнимала при встрече так, что казалось – роднее человека нет. Дарила комплименты щедро, легко, как будто они ничего не стоят. Впрочем, ей они и правда ничего не стоили. Света развелась осенью, как раз на той неделе, когда мне на работе задержали зарплату. Она позвонила вечером, говорила дрожащим голосом: Сережа собрал вещи, ушел к какой-то, квартира его, ей надо съезжать. А денег – ноль, потому что работала на его фирме, и он теперь не заплатит ей за последний месяц. Я выслушала Свету и, разумеется, согласилась помочь. Деньги я перевела ей в тот же вечер. Она приходила ко мне почти каждый день. Я готовила ужин на двоих, хотя продукты покупала на одну только себя. Резала хлеб толще, чем обычно, подливала ей чай. Доставала из морозилки последние котлеты, те, что крутила в воскресенье на неделю вперед. Света ела, жаловалась, плакала, благодарила и ела еще. Потом уходила, оставляя на столе чашку с розовым следом от помады. Через месяц она устроилась администратором в салон красоты. Я обрадовалась, наконец выдохнет, встанет на ноги. Света пришла в тот вечер веселая, в новых туфлях, рассказывала про коллег, про клиенток, про мастера, который делает такие брови, что хоть на выставку. Я слушала, улыбалась, потом осторожно сказала: – Свет, а те деньги, помнишь, я тебе давала? Мне бы сейчас вернуть, мне зарплату задерживают, не хватает на коммуналку. Она моргнула. Один раз, быстро, как будто ресница попала в глаз. – Вер, ну… я же только начала работать... Давай чуть попозже? Я согласилась. *** «Попозже» не наступило. Зато в соцсетях появились фотографии: Света в ресторане с новой подругой, потом в другом ресторане, потом на каком-то девичнике с бокалом, в шелковом шарфе, с улыбкой, широкой, обнимающей весь мир. Я смотрела на экран телефона, стоя у открытого холодильника. В холодильнике была пачка гречки, полбанки огурцов и кусок сыра. Я набрала Свету. Она ответила сразу, бодро, на заднем фоне играла музыка. – Вер! Привет! Как дела? – Света, – сказала я и удивилась, как спокойно получилось. – Я видела твои свежие фото. Ты мне не подруга. Дружат в обе стороны, а у нас с тобой почему-то получается только в одну. Не звони мне больше. Музыка на том конце стала громче, будто кто-то открыл дверь на веранду. – Вер, ты чего? Ну ты что, из-за денег? Я же сказала, верну, ну чего ты… Я нажала отбой. На душе у меня было пусто. Как в комнате, из которой вынесли лишнюю мебель, непривычно, гулко, но дышится иначе. А потом позвонила Алла. *** С Аллой все было сложнее. Алла – моя младшая сестра, мамина «ласточка», папина «егоза». Когда мы потеряли маму, опекать Аллу стала я. Потому что Алле было плохо, а мне было плохо тоже, но я умела терпеть и справляться с трудностями, а она – нет. Алла звонила, когда у нее заканчивались деньги. Алла звонила, когда ссорилась с мужем. Алла звонила, когда нужно было забрать детей, отвезти на дачу, помочь с документами, посидеть с температурящим ребенком. И так далее Я возила ее на своей машине, старенькой, с треснувшим зеркалом, которое я заклеила скотчем и так ездила второй год. Я оплатила ей кондитерские курсы, она хотела печь торты на заказ, загорелась, купила формы, фартук с вишенками. А через полтора месяца бросила, формы так и стояли в коробке на антресолях. Когда Алле не хватило на первый взнос за квартиру, я собрала ей деньги. Алла взяла конверт, заглянула, кивнула: – Спасибо, Вер. На мой день рождения она не позвонила. Ни утром, ни вечером. Я ждала, конечно. Глупо было ждать, но я ждала. Проверяла телефон, хотя стыдно было перед самой собой. Потом убрала его в ящик стола. Через неделю Алла позвонила как ни в чем не бывало, ей нужна была помощь с ремонтом. – В ванной все отваливается, Юрка обещал и не сделал, ну ты же знаешь Юрку, руки из одного места, – говорила она знакомым голосом, просительным, немного детским. Наверняка сидела, поджав ногу, и крутила сережку. Я не видела, но знала точно. Я взяла отпуск и каждый день ездила ремонтировать Аллину ванную. Алла заходила иногда, стояла и комментировала: – Вер, а вот тут вот, смотри, шов кривой. И вот тут… Переделать бы надо. Обеда она ни разу мне не предложила. Ни чашки чая, ни бутерброда. Когда я работала, Алла разговаривала по телефону с подругой: – Ну вот, Верка помогает… Да куда она денется, сестра все-таки… Она думала, что я не слышу. Или ей было все равно. В последний день ремонта я затирала швы. Руки тряслись от усталости, поясницу простреливало при каждом наклоне. Алла вошла, оглядела ванную комнату, провела пальцем по стене. – Ну ничего, – сказала она. – Конечно, мастер бы лучше сделал. Но для бесплатного сойдет. Для бесплатного… Я медленно выпрямилась и холодно сказала: – Мне нужно ехать. – Как ехать? А порог? Ты же обещала порог! Я собрала инструменты, надела куртку. Алла стояла в коридоре, руки в боки, губы поджаты, как мама, когда сердилась. Только у мамы это было от усталости, а у Аллы – от возмущения, что ей чего-то не дали. – Вера! Ты серьезно? Не доделала и бросаешь? – Доделывай сама, – устало бросила я. Я закрыла за собой дверь и спустилась во двор. Стоял октябрь, листья прилипли к асфальту, пахло мокрой землей и чуть-чуть выхлопом, кто-то прогревал машину. Я села в свою машину и положила руки на руль. Алла позвонила. Я не брала трубку. Она написала, я не стала читать. Она позвонила еще раз, еще, еще. Потом мне позвонил Юрка: – Вер, Алла переживает, может… – Юра, нет, – отрезала я. Он немного помолчал, а потом буркнул: – Ну ладно, – и повесил трубку. Сутки я не отвечала никому. Выключила телефон, задернула шторы, лежала на диване и думала о том, что мне тоже надо бы сделать ремонт, но все некогда, все для других… А потом наступила зима, и все посыпалось.

– Я тут не гостья... – сказала Рита и поставила свою сумку прямо на бабушкину банкетку, обитую зеленым бархатом. Я промолчала. Стояла в прихожей со связкой ключей в руке и смотрела, как золовка стягивает сапоги, не наклоняясь, а упираясь носком в задник. Как будто это самый обычный вечер, и она заходит к себе домой

Всю жизнь мамина квартира сияла так, что хотелось зажмуриться... Полы отражали люстру, окна блестели до рези в глазах, кухонные полотенца пахли крахмалом. Поэтому когда я открыла мамину дверь и увидела грязные разводы на полу, гору немытой посуды и тяжелую, въевшуюся пыль на полках, у меня подкосились ноги. Но по-настоящему меня добили мамины руки, которые она впервые не прятала от меня. Скрюченные пальцы, вздутые багровые суставы. Руки, которые больше не могли выжать тряпку. Впрочем, я забегаю вперед. Надо по порядку. *** Мама звонила мне каждое утро. Я даже трубку не успевала поднести к уху, а она уже говорила: – Ну? Ты помыла полы в своем бомжатнике? Ни «доброе утро», ни «как спалось, доченька». Сразу полы. Сразу бомжатник. Меня зовут Варвара, и мне достаточно лет, чтобы самой решать, когда браться за швабру. Я иллюстратор, рисую обложки для издательств, работаю на дому. Заказчики обычно капризные, дедлайны звериные. А еще у меня есть пес Фунтик, беспородный шалопай, которого я подобрала два года назад щенком у помойки. С тех пор мы одно целое, он высасывает из меня все свободное время, все силы и всю нежность, которую я не успела истратить на людей. Фунтик – моя отрада. И мамина, между прочим, тоже. Мама, Капитолина Сергеевна, для своих просто Капа, живет через два квартала и несколько раз в неделю приходит выгулять Фунтика в парке напротив моего дома. Устраивает себе моцион, она именно так и говорит. Идет по аллее с Фунтиком на поводке, спина прямая, подбородок вверх, и любой встречный подумает: вот женщина, у которой все в жизни по полочкам. У мамы и правда все по полочкам, в буквальном смысле. Она драила и мыла с утра до ночи, и я иногда думала, если бы уборка была олимпийским видом спорта, Капитолина Сергеевна стояла бы на пьедестале с золотой медалью и мокрой тряпкой наперевес. У меня все иначе. На моем рабочем столе вечно громоздились краски, рулоны бумаги, кружки с засохшим на дне кофе. На диване скомкалось одеяло, рядом стопка книг и одежда, которую я не убрала в шкаф. На кухне в банках жили кисти, а мешочки с мятой и чабрецом пахли так, что хотелось дышать только носом. Восхищенные подруги мои говорили так: – Варька, у тебя не бардак, у тебя творческий беспорядок. Уютно, как в гнезде. Мне и правда было уютно. Я делала уборку, когда накатывало вдохновение. Бывало, найдет на меня, и я с яростью начинаю драить и раскладывать все по полочкам, едва ли не по линеечке. А потом снова живу как живется. И мне хорошо. Маме – нет. *** Каждый ее визит начинался одинаково. Она переступала порог, оглядывала прихожую и поджимала губы так, будто увидела какое-то непотребство. – Варвара. Ну что это. Ну как так можно… Потом она шла на кухню. И оттуда слышалось: – Господи, тут же тараканы вот-вот заведутся! Тараканов у меня отродясь не водилось, но маму это не смущало. Она открывала шкафы, заглядывала под мойку и все это с лицом прокурора. Мне иногда казалось странным, что она прячет руки в длинные рукава даже в июльскую жару. Но я не спрашивала. Потому что мама – человек сложный и бескомпромиссный. Но она моя мама. Единственная. Несколько лет назад она переболела. Я не спала ночами, сидела рядом, держала ее за руку и молилась, хотя, вообще-то, неверующая. Разве что иногда, прикола ради, перед важными событиями говорю себе что-то вроде: – Ну все. Да прибудет со мной Ктулху, я пошла! Мама, к счастью, выкарабкалась. С тех пор я ценю каждый день рядом с ней и не хочу ссориться. Даже из-за «бомжатника». Но однажды все дошло до точки кипения. *** Мама пришла за Фунтиком не одна. С ней была Эльвира Матвеевна, ее соседка по лестничной клетке и давняя приятельница. Сухая, жилистая, с быстрыми темными глазами. Я относилась к ней с теплом, она была ненавязчивая, всегда с мягкой улыбкой.

Субботним утром Антон сидел на полу и собирал с дочкой конструктор... Соня протягивала ему детальки, он послушно брал. Кофе на столе остывал, за окном моросило, а на тумбочке лежал телефон. Там было непрочитанное сообщение от человека, которого он не видел очень давно. Рита заглянула из кухни, спросила что-то про завтрак. Антон кивнул, не расслышав. Соня засмеялась и ткнула ему в ладонь красный кубик. Горячие пальцы, запах печенья и молока. Он поцеловал ее в макушку, в светлые кудри. И тут всплыло. Не мыслью, а ощущением. Как будто дунуло из форточки, которой не было.

– Доча, я тут в парикмахерскую сходила... скинь на карту, мне на такси надо, а то я уже расплатилась с мастером, и теперь у меня на карте по нулям. Голосовое пришло, когда я разруливала по телефону истерику клиента, у которого фура застряла где-то под Тверью. Экран мигнул, появилось мамино имя, розовое сердечко рядом с ним, которое я сама когда-то поставила. Мамин голос звучал легко, почти весело. Она только что вышла из салона, довольная новой укладкой, и села в такси, которое теперь, после ее трат, должна была оплатить я. *** Впрочем, к этому давно стоило привыкнуть. С тех пор как мы потеряли отца, мама присылала такие сообщения с регулярностью, от которой сводило скулы. Снег лежал, когда он ушел, густой, тяжелый, налипающий на черные зонты. Прошел год, а ощущение было такое, будто это произошло вчера. Отец всю жизнь тянул нас обеих молча. Работал на износ, приходил поздно, ужинал быстро, проваливался в сон и просыпался до будильника. Мама варила ему кофе по утрам, это правда. Но на этом ее вклад в семью, пожалуй, исчерпывался. Ее трудовая книжка лежала в ящике комода, чистая, без единого штампа. Мама говорила, что ее призвание – быть хранительницей очага. Отец кивал, не спорил, он вообще никогда не спорил с ней. Отцово наследство поделили на двоих, я получила свою часть денег и положила их на счет. Проценты капали тихо, копились и помогали дышать между ипотечными платежами. Мама, к этому моменту уже пенсионерка, свою половину освоила мгновенно. Весной получила деньги, а к лету от них остались скриншоты переводов в мамином телефоне: салоны, рестораны, какие-то «оздоровительные программы», кашемировый шарф бежевого цвета... А потом начались голосовые. *** Первый раз было про маникюр, второй – про суши. Потом звонки не прекращались. Мама присылала ссылку на оплату заказа прямо в мессенджер, даже не спрашивая, согласна ли я. Просто ставила перед фактом: вот заказ, вот кнопка «Оплатить». Словно я была приложением к ее жизни. Я пыталась объяснить. Садилась напротив нее на ее кухне и раскладывала перед ней квитанции. Вот коммуналка за мою квартиру, вот коммуналка за твою квартиру, которую тоже плачу я. Вот еда. Вот проезд…

– Вера Петровна, у вас хищение... – негромко сказал Руслан, не поднимая головы от бумаг. Я стояла перед его столом, как школьница перед директором. Только школу давно окончила, а в этой столовой проработала столько, что дочь успела вырасти, уехать в другой город, выучиться на тренера по йоге и набрать себе группы. Руслан развернул ко мне монитор, на котором мелькали записи с камеры наблюдения. Камеры эти висели над раздачей давно, я про них, конечно, знала, но кому придет в голову пересматривать записи из-за черпака каши? Руслану пришло. Вот я накладываю кашу Коле-сварщику. Вот добавляю черпак. Вот еще один. – Или заявление по собственному, или по статье, – сказал он и откинулся на стуле. – Выбирайте.

– Полторы тысячи за обед, представляешь? – сказала я Ленке, пока мы стояли у школы и ждали детей. – Повез Аську в музей в соседний город, сам захотел, сам придумал. А вечером скидывает мне сумму. Мол, скинь половину. Ленка покачала головой, хмыкнула. Она мою историю знала наизусть… *** С Артемом мы разъехались, когда Аське было три года. Сейчас она уже второклассница, щербатая, в очках, которые вечно протирает краем футболки, ходит на танцы по вторникам и четвергам. Артем забирал ее к себе раз в неделю на выходных, иногда реже. Алименты приходили регулярно, спасибо хотя бы на этом, но хватало на половину кружков, а дальше – крутись сама. Очки, ортопед, зимняя куртка, рюкзак, тетрадки, продленка, капли для глаз, стоматолог... Все это и многое другое оплачивала я. Папка в телефоне называлась «Ася». Там хранились фотографии чеков, аккуратно, по месяцам. Эта привычка осталась у меня после развода, когда казалось, что вот-вот понадобится доказать, что я не сижу сложа руки. *** Не понадобилось, Артем не интересовался. Он забирал дочку в субботу утром, привозил в воскресенье вечером. У него дома ей даже зубную щетку не завели, каждый раз она приезжала как в гости. Раскладная кроватка, которую он купил «временно», так и стояла второй год. А потом началось вот это новое. Первый раз был музей. Артем повез Асю в соседний город, больше часа на машине. Бензин, билеты, обед в кафе. Вечером пришло сообщение, мол, скинь столько-то за обед. Я ответила коротко, что не надо за мой счет ребенка по кафе возить. Если нет денег, предупреди заранее, бутерброды соберу. Поворчал, отступил. Я думала, он понял суть, его прогулка, его расходы. Через две недели был парк. Аттракционы, сладкая вата, карусели... Вечером он отправил мне скриншот из банка, и сумма там была побольше. Написал: «Давай хотя бы пополам». Я открыла папку «Ася». Нашла последний чек за очки – оправа, линзы, подгонка. Мы с дочкой ездили в оптику четыре раза, выбрать, заказать, примерить, забрать. Неделя на это ушла. Я скинула ему фото чека и написала: «Давай тоже пополам».

– Ну надо же, Полинка, приехала! – Света стояла на моем крыльце в моем фартуке, с моим полотенцем через плечо. – А я тут блинчиков напекла, заходи скорее! Калитка была нараспашку. На перилах сушилось мохнатое мужское полотенце, у двери стояли Ромкины стоптанные кроссовки, огромные, а на вешалке висела его же куртка такого размера, что в нее можно было завернуть двоих. Я поставила сумку на крыльцо, посмотрела на все это и медленно выдохнула.

- Валя, ты не понимаешь! Он же один, совсем один! - Сережа смотрел на меня так, будто я предложила выгнать на улицу беззащитного котенка. - Я понимаю, - сказала я, отодвигая от себя чашку с остывшим чаем. - Я прекрасно понимаю. Он один, у него никого нет, кроме тебя. Но он несерьезный человек. Грош цена его обещаниям. Сколько он тебя уже «кормит» обещаниями? Я денег мы так и не увидели. Может, все-таки как-нибудь сами? Ведь миллионы людей так живут. Не у всех, знаешь ли, есть богатые родственники. Был март. Сугробы за окном просели и стали грязно серого цвета, как застиранные половые тряпки. Мы сидели на кухне нашей съемной однушки. Обои отклеивались по углам. Квартира уже три года требовала ремонта, но вкладываться в чужое жилье не хотелось, а хозяева не спешили делать ремонт. Даже косметический.

Увлажняющий блеск для губ пах земляникой и стоил, как пачка хорошего чая... Марина провела им по губам, посмотрела в зеркало и решила: достаточно. Ей написали, что большего и не нужно. До этого так не писал никто. Его анкету она нашла случайно. Не фото зацепило, не возраст, а текст. Мужчины на сайтах знакомств обычно писали про «активный образ жизни» и «люблю путешествия», будто копировали друг у друга домашнее задание. Этот написал иначе. «Хочу связать жизнь со зрелой, знающей себе цену женщиной. Не приживалкой, а полноценной личностью. Не готов оплачивать женские хотелки в виде духов, туфелек и колечек. Хочу легкости. Хочу, чтобы от меня не требовали лишнего». Марина перечитала это дважды. Не потому что сомневалась, а как перечитывают хорошее стихотворение, когда хочется побыть внутри чужих слов еще немного. Потом отложила телефон, допила чай и вернулась к экрану снова. Ей не мерещилось. Они начали переписываться. Его звали Антон, ему было сорок семь, за плечами развод, взрослые дети. Писал грамотно, без ошибок, не сыпал комплиментами, не спрашивал, какой у нее вес, не присылал фото, от которых хочется промыть глаза мылом. Писал про книги, про архитектуру. Про то, как устал от женщин, которые смотрят на мужчину, как на кошелек с ногами. Марина узнавала в его словах собственные мысли. После развода она три года выстраивала жизнь заново: карьера, квартира, взрослый сын, который жил отдельно и звонил пару раз в месяц. Спонсор ей не требовался. Содержанкой быть не хотела и в молодости, а в сорок восемь и подавно. Она хотела простого: человека рядом, с которым не нужно играть роль. Антон, если верить его словам, хотел того же. Они договорились встретиться в кафе в субботу. *** В субботу вечером Марина открыла шкаф и задумалась. Раньше, когда она была замужем, любой выход превращался в ритуал: укладка, тональный крем, тушь, помада, платье, каблуки. Стоило ей выйти без макияжа, как бывший муж говорил: «Ты что, заболела?» И Марина красилась не для удовольствия, а чтобы только не услышать этот вопрос. Сейчас она достала из шкафа джинсы, белую рубашку и кардиган. Натянула кроссовки. Собрала волосы в хвост, обычный, удобный, чтобы не лезли в лицо. Кот наблюдал за ней с подоконника и щурил глаза. На полке под зеркалом раньше стояли три помады и флакон духов. Помады она раздала подругам, духи убрала с глаз подальше. Сейчас на полке лежал тюбик земляничного блеска, которым она и воспользовалась. И ей было хорошо. Легко. Она шла на встречу с мужчиной, который прямо сказал: не наряжайся для меня, будь собой. Какое же это было забытое чувство… *** Антон уже сидел за столиком у окна. Джинсы, пиджак поверх простой футболки, ботинки. Когда Марина подошла, он встал, кивнул и чуть задержал на ней взгляд.