Живопись

Модерн ещё медлит у зеркала, поправляя орхидею в петлице, а ар-деко уже ждёт внизу за рулём Bugatti. Джаз играет, город зажигает неон — кажется, у этой ночи большие планы. Оба обожают красоту и совершенно по-разному понимают, как она должна выглядеть. Один заставляет линию виться, цветы — распускаться на фасадах, а искусство — проникать во всё вокруг. Другой выпрямляет линию, добавляет блеска, нажимает на газ — и мчится в будущее с уверенностью человека, которому уже заказали лучший столик. И обоих мы знаем довольно близко. Модерн — он же ар-нуво — появлялся у нас не раз. Мы попадали в золотые ловушки Климта, тревожили демонов Врубеля, пробирались за театральные кулисы вместе с Бакстом и выясняли у Серова, сколько характера может выдержать один портрет. Говорили о художниках, архитектуре, символах и той удивительной эпохе, когда эстетика вознамерилась поселиться решительно повсюду — вплоть до дверной ручки. Ар-деко тоже успел войти без стука, выбрать лучшие места, усесться в партере и

Пленэр? Есть. Обилие света? Имеется. Открытые, чистые цвета? В изобилии. Мгновение, пойманное в потоке реальности и перенесённое на холст? Пожалуйста. Какой вывод следует из перечисленного? Верно: творчество Елены Молчановой-Дудченко — чистой воды импрессионизм. Реальность, индуцированная восприятием. Своего рода воспоминание о настоящем. Овеществлённый сон, который дано разделить художнику и зрителю. Et cetera. На этом — всё. Обязательная программа исполнена. Пора переходить к биографии художника... Статей, написанных подобным манером, не счесть. Соблазн формального подхода тем сильнее, чем ярче творчество конкретного мастера. А обобщение и упрощение — щит и доспех искусствоведа, его защита от критических стрел. Подберите творчеству живописца определение из ряда классических — и можно «не углубляться». Повесьте ярлык на его стиль и на технику — и вместо Вас заговорят энциклопедии, ссылки и справки. Иногда такой подход срабатывает. Но в случае Елены Александровны он не работает соверше

Рафаэль, Боттичелли, Тициан, Леонардо — пока всё идёт подозрительно хорошо. А что будет на двенадцатом вопросе? Или на семнадцатом, когда понадобится вспомнить художника, которого Вы совершенно точно знаете, чьи картины видели десятки раз, — а имя вдруг решит покинуть Вас в самый неподходящий момент? Перед Вами 25 вопросов о художниках, картинах и знаменитых сюжетах эпохи Возрождения. Никакого экзамена по истории искусства. Только азарт, немного культурного тщеславия и прекрасный повод выяснить, насколько уверенно Вы чувствуете себя среди Мадонн, Венер, флорентийских гениев и прочих титанов Ренессанса. Что-то вспомнится мгновенно. Над чем-то придётся задуматься. А какой-нибудь особенно упрямый ответ наверняка заставит мысленно прогуляться по залам Уффици и спросить себя: «Ну как же его звали?!» Так даже интереснее. Берём чашку кофе, призываем муз и отправляемся в Ренессанс. И да поможет нам дух Возрождения!😁 Кроссворд в интерактивном виде(нажмите на этот выделенный текст) ⏩⏩ Приятного

Признаюсь честно: питаю слабость к рококо. И не боюсь в том признаваться. Ни себе, ни Вам, дорогой читатель. Хоть и знаю наперечёт все обвинения, звучащие в его сторону. Слишком легкомысленен, чересчур декоративен, страшно далёк от действительности? Грешит пасторальными сценами, розовыми облаками, изящными образами, бесконечными любовными интригами и ощущением праздника, который всегда с Вами? О да, всё так! А будут минусы? ☺️ В рамках актуального искусства красота стала чем-то подозрительным. Почти преступлением. Ещё немного — и за неё начнут штрафовать, ей-богу. Правда, новоявленной полиции моды придётся несладко, ибо в оверсайз-форме и с длинной чёлкой, падающей на глаза, устраивать облавы на нарушителей инклюзивно-дисплазийного порядка будет непросто. Но это уже их проблемы, не так ли? 😁 Впрочем, шутки в сторону. Тех, кто не оценил новой этики, миллионы. Миллионы ценителей искусства по всему земному шару отправились во «внутреннюю эмиграцию», ментально переселившись из царства пос

Есть художники, которые пишут картины, и их достаточно много. Есть художники, которые расписывают храмы, и их значительно меньше. Существуют редкие мастера, способные обогатить «светскими» навыками духовную живопись. Тех же, кому удалось перенести язык иконы в художественные галереи, не растеряв по дороге его выразительной силы, не растворив в академической традиции и не превратив его приёмы в сухие декоративные цитаты, единицы! Именно такими редкими «единицами» остались в истории отечественной живописи Виктор Васнецов и Михаил Нестеров. Художники, чьи творения можно лицезреть не только в музеях, но и в православных соборах. Оба мастера одинаково уверенно чувствовали себя что перед храмовой стеной, что перед обычным холстом. В чём заключался их секрет? Пожалуй, в том, что в обоих означенных случаях их линия и тон говорили об одном и том же: о человеке, ищущем своё место в вечности. Вторая половина XIX века. Эпоха трудных, но захватывающих поисков. Духовных, научных, социокультурных. На

Замысел и наитие, мастерство и вдохновение, искусство и подвижничество: первое здесь подкреплено вторым, а без второго нет первого. Андрей Рублёв — личность, неотделимая от легенды о себе самой, как утренняя заря неотделима от солнца. Православный монах, создавший художественную традицию православия. Мастер, причисленный к лику святых за создание ликов святых. Если вдуматься: поразительная рекурсия! Воплощённая метафизика нашей культуры... И особенно удивительно, что эта гармония родилась не в эпоху покоя. Рублёв творил в тяжёлое время — среди политических потрясений, войн, эпидемий и человеческой тревоги. Мир вокруг него был далёк от идеального единства, но именно поэтому его искусство звучит так пронзительно. В сознании миллионов имя Рублёва связано в первую и главную очередь с его великой «Троицей». Что логично, заслуженно и справедливо. Лишь напомню: иные иконы, написанные его рукой, оказали едва ли меньшее влияние на развитие русского искусства. Как духовного, так и — впоследстви

Говорить об иконах — занятие трудное. Икона живёт сразу в двух измерениях: мире искусства и домене веры. А вера не умещается в раму. Её не окинуть взглядом, не разложить на мазки и слои. Вокруг иконы — поле смыслов и чувств; магнетизм и напряжение под стать электрическим. В то же время икона — творение рук человеческих. Дерево, лак, композиция и текстура, авторский взгляд и культурная ценность... Трансцендентная по содержанию, в музейных стенах она превращается в экспонат. В физический отпечаток духовных исканий. Или в иллюстрацию «сверхценной идеи», если Вам ближе язык психологии. Есть во всём этом нечто логично-неправильное. Стильное и проблемное, увлекательное и тревожное разом. Говорить об иконах с позиций искусствоведения — как рассуждать о квантовой физике, но без чётких формул и определений. Нравственность и красота — не частицы с волнами; их не разведёшь по разным углам уравнения. Остаётся лишь опираться на факты и оставлять там и тут многозначительные умолчания... Иконопись пе

Ждать возвращения любимого человека двадцать лет кряду довольно непросто. В голову начинают лезть всевозможные мысли. Жив ли, здоров ли. Не связался ли с дурной ахейской компанией. Не получил ли троянским копьем по шлему, не повстречал ли прекрасную волшебницу. И всё это — заметьте — при полном отсутствии как цифровой, так и аналоговой почты. Вокруг всё настойчивее звучат советы от придворных оракулов, божественных посланников и доморощенных «психологов» начать новую жизнь, а десятки видных атлетически сложенных эллинских мужей предлагают разделить с ними светлое будущее. И титул. И богатство. В современной литературе с мягкими обложками таких сюжетов как завитков в греческом орнаменте, но в гомеровские времена идея была прорывной. Спору нет. Её звали Пенелопой, для своих — царицей Итаки. Жена, мать, правительница и просто красавица. Иметь на руках подобный «расклад» — и в буквальном смысле десятками лет ждать у моря погоды — это достаточно сильно. Это задевает за живое. Это интригует