Вы можете поддержать сообщество, пожертвовав абсолютно любую сумму, которая пойдёт на продвижение группы, оплату редакторов и модераторов сообщества. Введена новая функция ""Донаты" по которой все желающие могут перечислить сумму ( любую, на Ваше усмотрение). Мы будем благодарны! Мы работаем для вас! УБЕДИТЕЛЬНАЯ ПРОСЬБА ОТ АДМИНИСТРАТОРА ГРУППЫ!!! Модераторы и участники, присылающие темы ПИШИТЕ В НИХ ХЕШТЕГИ ( ключевые слова) Не умеете, учитесь!!! Например : #цитаты #ОКнигах #ФренсисБекон#Св
Татьянин день Был белый снег, Шел первый день каникул, И целый день вдвоем Бродили мы с тобой. И было все вокруг Торжественно и тихо, И белый, белый снег Над белою землей. Но вдруг зима дохнула Вешним ветром, Когда ты на снегу У дома моего Два слова начертил Обломанною веткой: "Татьяна + Сергей" И больше ничего... Вновь шли снега, И было их немало. Но тот Татьянин день Забыть я не смогу. Судьба нас не свела, Но мне всегда казалось: "Татьяна + Сергей" Ты чертишь на снегу. Сойдут снега. На мок
TATYANA MELIKOVA
added today at 15:54
Сергей Соловьёв Татьянин день! Знакомые, кузины - Объехать всех обязан я, хоть плачь. К цирюльнику сначала, в магазины Несёт меня плющихинский лихач. Повсюду – шум, повсюду – именины, Туда-сюда несутся сани вскачь, И в честь академической богини Сияет солнце, серебрится иней. Татьянин день! О первый снег и розы, Гвоздик и ландышей душистый куст, И первые признанья, клятвы, слёзы, И поцелуй оледеневших уст. 1913
Сергей Михайлович Соловьев Русский поэт и религиозный философ. Близкий друг Андрея Белого (были женаты на родных сестрах Тургеневых) и своего троюродного брата Александра Блока, с которыми впоследствии разошелся. В октябре 1915 года Соловьёв был принят в Московскую духовную академию (окончил в июле 1918), в ноябре был рукоположен в диаконы, а 2 февраля 1916 — в сан священника. В 1920 Соловьёв вошёл в общину русских католиков восточного обряда, в ноябре 1923 возглавил общину московских католиков
ПАМЯТИ ЛЮБИМОЙ ПЕВИЦЫ ЛЮДМИЛЫ СЕНЧИНОЙ Золушка Хоть поверьте, хоть проверьте, Но вчера приснилось мне, Будто принц за мной примчался, На серебряном коне. И встречали нас танцоры, Барабанщик и трубач, Сорок восемь дирижеров, И один седой скрипач. Хоть поверьте, хоть проверьте, Это был чудесный бал, И художник на манжете, Мой портрет нарисовал. И сказал мудрец известный, Что меня милее нет. Композитор пел мне песни, И стихи читал поэт. Хоть поверьте, хоть проверьте, Так плясала я кадриль, Чт
Беда Владимир Высоцкий Я несла свою Беду По весеннему по льду. Подломился лед - душа оборвалася, Камнем под воду пошла, А Беда, хоть тяжела,- А за острые края задержалася. И Беда с того вот дня Ищет по свету меня. Слухи ходят вместе с ней с Кривотолками. А что я не умерла, Знала голая ветла И еще перепела с перепелками. Кто ж из них сказал ему, Господину моему,- Только выдали меня, проболталися. И от страсти сам не свой, Он отправился за мной, А за ним - Беда с Молвой увязалися. Он настиг ме
И.Муравьёва  -РОМАНС О ЛЮБВИ В юности матушка мне говорила, Чтоб для любви своё сердце открыла. Видно иные пришли времена, Бедная ,как заблуждалась она.
Лирическая Здесь лапы у елей дрожат на весу, Здесь птицы щебечут тревожно. Живешь в заколдованном диком лесу, Откуда уйти невозможно. Пусть черемухи сохнут бельем на ветру, Пусть дождем опадают сирени - Все равно я отсюда тебя заберу Во дворец, где играют свирели. Твой мир колдунами на тысячи лет Укрыт от меня и от света. И думаешь ты, что прекраснее нет, Чем лес заколдованный этот. Пусть на листьях не будет росы поутру, Пусть луна с небом пасмурным в ссоре,- Все равно я отсюда тебя заберу
Расул Гамзатов Поверьте, первая ошибка не страшна, И первая обида не важна, И самый первый страх сродни испугу. И коль в твоей судьбе случилось вдруг, Что в первый раз тебя обидел друг — Не осуждай, понять попробуй друга. Наверное, на свете не найти Людей, ни разу не сбивавшихся с пути, Сердец, ни разу не окутанных туманом. И коль у друга твоего стряслась беда: Сказал не то, не тем и не тогда — Его ошибку не считай обманом.
Друзья, что, глупый промах мой кляня, Когда-то отказались от меня,- Для вас всегда мой дом открыт. Входите! Всех, кто со мной смеялся и грустил, Люблю, как прежде. Я вас всех простил. Но только и меня, друзья, простите.
Жизнь и без цели хороша. Жизнь хороша без всякой цели. В ней вместо цели звук капели И снег, что падает шурша... © Лариса Миллер
Моё второе "я" И вкусы, и запросы мои странны, Я экзотичен, мягко говоря, Могу одновременно грызть стаканы И Шиллера читать без словаря. Во мне два «я», два полюса планеты, Два разных человека, два врага. Когда один стремится на балеты, Другой стремится прямо на бега. Я лишнего и в мыслях не позволю, Когда живу от первого лица. Но часто вырывается на волю Второе «я» в обличье подлеца. И я боюсь, давлю в себе мерзавца, О, участь беспокойная моя! Боюсь ошибки: может оказаться, Что я давлю не т
Корабли постоят Корабли постоят - и ложатся на курс, Но они возвращаются сквозь непогоду... Не пройдет и полгода - и я появлюсь, Чтобы снова уйти, чтобы снова уйти на полгода. Возвращаются все, кроме лучших друзей, Кроме самых любимых и преданных женщин. Возвращаются все, - кроме тех, кто нужней. Я не верю судьбе, я не верю судьбе, а себе - еще меньше. И мне хочется верить, что это не так, - Что сжигать корабли скоро выйдет из моды. Я, конечно, вернусь - весь в друзьях и в мечтах.
Show more
В одной деревне жили две старухи— Мавра и Устинья. Век у обеих был долгий; когда спрашивали, сколько им лет, они, гордясь, отвечали: — Сто семьдесят на двоих.
Мавре шел восемьдесят шестой год, Устинье — восемьдесят четвертый. Они не были родственницами и когда-то жили своими домами, но уже лет пятнадцать, как они говорили, коптили белый свет сообща: топлива шло вдвое меньше, харч расходовался тоже экономнее и есть с кем перекинуться словом. А то от одиночества у них начался в голове звон, и обе стали рассуждать сами с собой. Поселились они у Устиньи, потому что изба ее крепче, а Маврин дом со всеми пристройками сломали на дрова. Отоплялись они им лет пять и нужды не знали. Раньше у них имелось хозяйство — коза, куры. Но с каждым годом все труднее было его вести. Вот дошли до того, что второе лето не обрабатывали огород. Под конец даже печь топить стало трудно. Раз в неделю их навещал внук Устиньи Савелий, или Севка, как они назвали его, тридцатипятилетний мужчина. Он привозил им из города на мотоцикле большую сумку хлеба, баранок, чаю и сахару, этим, в основном, они и питались, иногда еще варили на керосинке картошку. Встретив Севку, они плакали. — Если вы мне будете слезы лить, то я к вам и ездить перестану. — Ладно, ладно, больше не будем, — успокаивали они его. Севка торопливо выгружал провизию, приносил из колодца воды, клал в печку дрова, чтобы им оставалось только чиркнуть спичку, спрашивал: — Что вам привезти? Через неделю приеду. Заказывайте,— и выбегал из избы, как ошпаренный, дергал ногой, заводил мотоцикл и уезжал. Даже в короткие летние ночи им не спалось, некоторое время они тихо лежали. — Не спишь, Устинья? — окликала одна другую. — Нет, не сплю. С вечера подремала, а теперь сна ни в одном глазу. — Я тоже не сплю... Об чем думаешь? — Так, обо всем. — А я о том свете... Как там? Ведь никто этого не знает. — И никогда не узнают, — говорила Устинья. Старушки слабели. Но разум продолжал работать с прежней силой, может быть, даже яснее, чем в молодости, потому что издали видно лучше, но бывали провалы и в памяти, они иногда заговаривались. Раз среди ночи Мавра встала и начала одеваться. — Ты куда? — окликнула ее Устинья. — Домой. — Дак дом-то твой здесь! — Не-ет, я домой, домой... — упрямилась Мавра и качала головой, а потом, дойдя до двери и взявшись за скобку, опомнилась, повернула назад, разделась и легла в постель. Устинья ни тогда, ни после ничего не сказала ей, понимая, что в сознании Мавры произошел какой-то сдвиг, вывих, к счастью, кратковременный. Но, боясь залежаться, они не предавались долгому унынию. Особой жизнерадостностью отличалась похожая на куклу Устинья. — Послушай моего глупого разума,— начинала она. — Мир не без добрых людей. Севка к нам ездит, провизию нам возит, дровишки у нас есть. Живем мы в собственном дому, в теплоте, светлоте. Пензию нам платят. Чего нам еще нужно? — Тебе хорошо петь. У тебя внук. А у меня — никого, — возражала Мавра. — Руки-ноги откажут — богадельни не миновать. — Да не брошу я тебя, не брошу! Пока двигаюсь, и ты при мне будешь. Но я так понимаю своим глупым разумом, что и в богадельне тоже люди. Мавра от ее слов взбадривалась, веселее глядела вокруг, а Устинья — так вся и светилась благодушием, радостью и любовью. Старухи говорили и о жизни. Ровесники века, они вместе с ним прошли через все события. Их дети поспели как раз к войне, у Мавры — четыре сына, у Устиньи — два. Мавра лишилась мужа. В сенокос у него заболел живот. Какой крестьянин обратит особое внимание на хворьбу в разгар работ — пройдет, наверно, с квасу, и Мирон косил и косил, пока стало совсем невмоготу. Но и тут он не поехал в город, а сутки катался по печи, надеялся, что отлежится. Мавра запрягла лошадь и на тряской телеге отвезла мужа в больницу. Оказалось, что гнойный аппендицит. У Мавры погибли друг за другом все ее четыре сына. Как она могла вынести такое, — с горя не зачахнуть и не сойти с ума?! Может, была не особо чуткой? Нет, после каждой известия лежала без сознания, так что бабы отливали ее водой. Но, видимо, из какого-то особого сверхпрочного материала была сделана она — всякий раз вставала, продолжала жить и вот дожила до восьмидесяти пяти. В ней не возникло озлобленности, но осталась горечь, и душа ее все время скорбела. У Устиньи не вернулись муж и один сын, а другой вернулся, не совсем целым — инвалидом, но живым. Сын устроился в городе в инвалидную артель, женился, но тридцати семи лет умер. Устиньина невестка второй раз вышла замуж, и Севка больше жил с бабушкой. Сравнивая свою судьбу с Мавриной, Устинья благодарила бога за милосердие: ее род не подрублен под корень, как у Мавры, у нее — внук, чьими стараньями они тут перебивались, и у внука росли уже дети. — И-и, милая! — возражала Устинья. — А много ли нам с тобой надо? Кусок ситного и чашку чаю — вот и сыты целый день. Или тебе требуется что, или ты нуждаешься в чем? — Ничего мне не надо, — трясла головой Мавра.— Помереть бы вот только бог привел. — Время придет — помрем, — обещала ей Устинья. С наступлением теплых дней старухи, одетые по-зимнему в шубы и шали, выходили на улицу, садились на завалинку, грелись на солнышке и прислушивались к запахам земли. Шла весна, бессчетная на их веку. Старухи зябли даже на ярком солнце, но весна все равно тревожила их. Когда-то весенний запах говорил об обновлении земли и вызывал восторженную детскую радость, потом он был связан с томлением любви, затем на долгое время как бы заглох, исчез, а теперь говорил им о тлении. Они сидели часами в одной и той же позе — руки покоились на палке, лицо чуть приподнято к солнцу, и только изредка мигали глаза. Когда возникала потребность поговорить друг с другом, их лица становились оживленными, они жевали губами. — Самое бы время умереть! — говорил кто-нибудь из них.— Тепло, цветы, трава зеленеет, птицы поют. — Да, — соглашалась другая. — Земля рыхлая, как пух, легко копать. Однажды утром Мавру охватило беспокойство. Она немного посидела на завалинке, затем поднялась и пошла в избу. Каждую ступеньку крыльца одолевала с трудом, руки ее, похожие на птичьи лапы, дрожали, она перешагнула порог, держась за стену, по выпершим половицам сеней дошаркала до избы и нескладно, боком, легла на кровать. Порою из нее вырывался стон, едва различимый, тихий. Устинья сразу приметила, что с подругой что-то происходит, и следом за ней отправилась в избу. У Мавры еще больше осунулось и потемнело лицо. Устинья поняла, что совсем недолго осталось Мавре и старуха стала наблюдать за ней. Полежав немного, Мавра попыталась приподняться, но, застонав, упала на тот же левый бок, на котором лежала. Она повернулась на спину, но и так ей было неудобно, и она, тихо постанывая, металась головой по подушке. Устинья несколько раз подходила к подруге, чтобы чем-то помочь; поняв, что она бессильна, немного постояв около, садилась на лежанку, откуда вела наблюдение. Вечером ей вдруг стало легко. Она очнулась с посветлевшим лицом и повела вокруг себя глазами, не понимая, отчего ей так покойно. В груди слабо трепетало сердце. Устинья удалилась, чтобы не тревожить ее покой. Мавра уже не проснулась. Устинья, сторожившая ее, вдруг услышала, что в избе осталось только одно ее дыхание. Она не ожидала от себя такого проворства, словно кто-то снял ее под руки с лежанки и перенес к кровати, на которой лежала Мавра. Не мирясь с покоем, снова было заработало сердце, оно ударило раза три-четыре и остановилось, теперь уже навсегда. — Отмучилась! — на всю избу произнесла Устинья.— А меня на кого оставила?! Она заголосила, запричитала: — Как мне с тобой повадно было! Как сестры мы жили!.. Когда Севка приедет? Наказать бы с кем... Но с кем? За таким размышлением Устинья провела всю ночь и не заметила, как рассвело. Да и короткая была эта ночь в соловьином пении. Утром под окнами затрещал мотоцикл, и ноги Устиньи, точно помолодевшие, вынесли ее на крыльцо. — Ангелы тебя нынче принесли сюда, Севка, — сказала Устинья. — Мавра померла. — Ну?! — У Севки побелело лицо. — Как я теперь буду жить одна — не знаю? — Устинья села на ступеньку и заплакала. — Ты, бабка, об этом не думай. Я тебя не оставлю. На зиму к себе возьму. — Умереть бы мне этим летом бог привел. — Опять ты о том же! — поморщился Севка. — А об чем же, об чем же мне говорить?! Тебе-то я родная, а жене твоей чужая, и я как пень буду у вас в семье, спотыкаться об меня станете. — Нечего об этом толковать. Устинья с Севкой два дня пробыли в хлопотах, причем Устинья не узнавала себя, — откуда в ней взялась прыть? Она ходила по дому, топила печь, стряпала, словно лет десять, по крайней мере, скинула с плеч. Уж не Маврин ли дух вошел в нее и родил новые силы? Устинья осталась одна, и на нее напала такая тоска, что она не знала, что делать. Это была грусть о человеке. За пятнадцать лет совместной жизни старухи стали ближе, чем родственники, каждая из них смотрела на другую как на свое второе я. За все время не было случая, чтобы они не только поссорились, но и попрекнули в чем-то друг друга. Обе понимали: живут только потому, что вместе, и каждая из них страшилась остаться одна. — Хорошо тебе! Убралася! — завидовала Устинья Мавре. — А мне-то каково! Севка навещал ее часто, чуть ли не каждый день, иногда оставался и ночевать. Он привозил ей баранок и сушек, которые Устинья размачивала в чае и ела. Но даже баранки и сушки, любимая ее еда, не утешали старуху. Однажды, это было уже в середине лета, Устинья потихоньку прибиралась в избе и вдруг ясно услышала голос Мавры: — Эй, старуха! Засиделась ты тут! Устинья отворила дверь в сени — никого. Обошла вокруг дома, пошевелила палкой лопухи, росшие на месте гряд, — нет, никто не прятался в них. А между тем она могла побожиться, что ясно слышала голос своей подруги. Откуда этот голос? Может она так ясно представила Мавру, что в ушах зазвучал ее голос? Но, кажется, и не думала в эту минуту о ней. «Это она за мной приходила. Видно, тоже стосковалась обо мне», — обрадованно подумала Устинья, и у ней сразу обмякли и отнялись руки и ноги. Она еле доплелась до избы, открыла сундук, достала узелок с приготовленной одеждой, положила на стол и легла на кровать. Что стояло на улице — день или ночь, — она не знала, и сколько времени пролежала, — тоже не представляла, может, несколько часов, а возможно — сутки и больше. Она только чувствовала, как в ней угасает, замирает жизнь, но боли не было, а была даже отрада. В сознании вспыхивали короткие и яркие картины из ее прожитой жизни — то видела себя трехлетней девочкой с бабушкой на цветущем лугу. То ей виделся муж, молодой, в белой рубахе-косоворотке, то собственные дети. Виделись и картины труда: как жала, косила, как молотила цепами в риге, — такой слаженный стук стоял, что под него хоть пляши. Слышала запахи соломы, сена и льняного масла. Собственная жизнь ей представлялась то бесконечно долгой, то прошедшей за единый миг... Приехавший на мотоцикле Севка увидел свою бабушку неживой, уронил голову на стол рядом с узелком и громко зарыдал... © Летописец. #КулаковГеннадий
Надежда Иванова (Гасс)
1 May 2019
До глубины души--тронул рассказ!.Светлая печаль--от прочитанного...Жизненная неизбежность..Спасибо-автору! 👍  :'( 🌷 🌹 🙏
юлия снайдина
1 May 2019
Какая прекрасная и трогательная история! Автор - талант
Роои Ииии
1 May 2019
СПАСИБО ... ДО ГЛУБИНЫ ДУШИ... ДО СЛЕЗ...
анна антонова
1 May 2019
Вечная память этим женщинам!!!!Столько пережито..А мы ещё все недовольны.Спаси Господи автора.
Даша Саулей
  • 0
Tatjana Zelenaja(Ivanova)
1 May 2019
Большое спасибо Автору тронуло до слез
Роман и Ирина(Мельникова) Фельде
  • 4
Viktoria Sklarova
  • 0
Valentina Svinzova
  • 0
Надя Фуныгина(Горшкова)
1 May 2019
Очень душевный и трогательный рассказ, без слез читать нельзя. Вот наша жизнь ,как свеча, сначала горит ярким пламенем а потом тихо догорает и тухнет совсем...
Надежда Куруленко BERZHATAYA
1 May 2019
Хорошая старость....и  жалко и светло..
Татьяна Т
  • 0
Татьяна Т
  • 0
Людмила Амелькович
1 May 2019
Каждому из нас отпущены свои рассветы и закаты...                                        Мы живём, не думая о том, что эта неизбежность где то рядом с нами... Так и должно быть... Всему  свой час и своё время...
Евгения Яковлева
1 May 2019
КАКИЕ СВЕТЛЫЕ БЫЛИ ЭТИ БАБУШКИ! НАСТОЯЩИЕ РУССКИЕ  ЖЕНЩИНЫ!! "ВЕК У ОБЕИХ БЫЛ ДОЛГИЙ"... ПЕЧАЛЬЮ ВСЕ ПРОНИКНУТО: И ИХ МЫСЛИ, И ИХ ЖИЗНЬ , И ИХ УХОД ИЗ ЖИЗНИ!! СВЕТЛО ЖИЛИ И СВЕТЛО УШЛИ!!
Людмила Привалова
1 May 2019
Замечательный рассказ!
  • 3
Log in or sign up to add a comment