Хмель...

А что же будет завтра? Будет май, Мы новый день откроем как страницу, В нем будут солнцу радоваться птицы, Неся весну на крыльях шумных стай, Зазеленеют ярко берега Оживших рек, в лесах проснутся звери, Мы впустим свет в распахнутые двери И свежее дыханье ветерка. И в белых чашках мятный аромат Заваренного утреннего чая Прогонит все вчерашние печали, И новые цветы подарит сад... © Ольга Аникеева

Будем делать этот день добрым...)

А завтра - май... Для всех пусть будет он счастливым, Исполнит каждому заветную мечту. Кто одинок - себя почувствует любимым. Заполнит нежность ледяную пустоту. Кто болен был - вновь ощутит себя здоровым. Кто потерялся, пусть маяк укажет путь. Цветами куст опять покроется терновый, Колючки скрыв, но обнажая жизни суть. Кто против ветра, напролом, стремился к цели И испытал неоднократно горький час, Пусть распахнутся для того фортуны двери, Чтоб огонёк надежды в сердце не погас. Кто знает скорбь, кого сковала боль утраты, Тому Господь пусть утешение пошлёт. Прощеным стал, кто ждал прощенья, как награду, Людской гордыни от тепла растаял лёд. А завтра - май... Он в сорок пятом стал победным, О той Победе память свято бережём... Царит пусть мир, и станут вОйны сном запретным, И ТОЛЬКО СЧАСТЬЕ ПУСТЬ НЕ БУДЕТ МИРАЖОМ. ____ Наталья Молдованова

А жить-то хочется, «часов не наблюдая»…

Галочки, Галины Милые! Вы сегодня Именинницы! Счастья вам, огромного счастья!

Прости меня, Боже, за глупые речи, За то, что себе взгромоздила на плечи На что нету силы… казалось, поможешь, Тебя не спросила… прости меня, Боже… Прости за красивые в розовом сказки, Что зло не хочу предавать я огласке, Оно так прилипчиво, лучше хороших Рассыпать побольше повсюду горошин. Прости, что порой уповаю на случай, Сама выбираю, что хуже, что лучше. Не всё понимаю, не всё принимаю, Но слово своё для чего-то вставляю. Прости, что просить ничего я не смею, И мало могу, и немного умею, Но всё от души… Пусть тебя не спросила, Но разве не ты направлял мои силы? За глупые речи прости меня, Боже, Я не отрекаюсь… я верю — поможешь… _____ Анна Опарина

Золотые правила мудрой женщины. Итак, дорогая моя, когда ты станешь старой… 1. Никогда никого не поучай. Даже, если точно знаешь, что окажешься права. Вспомни, как это раздражало тебя в свое время. И следовала ли ты сама советам старших. 2. Не старайся помочь, если тебя об этом не просят. Никому не навязывайся. Не пытайся оградить близких от всех напастей мира. Просто люби их. 3. Не жалуйся! Не превращайся в склочную старуху на лавочке у подъезда. 4. Не жди благодарности от детей. Помни: нет неблагодарных детей. Есть глупые родители, ждущие от детей благодарности. 5. Не произноси фраз типа: «Я в твоем возрасте…», «Я отдала тебе лучшие годы…», «Я старше, поэтому я лучше знаю…» 6. Если у тебя будут внуки, не настаивай, чтобы они называли тебя по имени, а не бабушкой. Это глупо. 7. Не трать последние деньги на омолаживающие процедуры. Это бессмысленно. Лучше потрать их на путешествие. 8. Не смотри на себя в зеркало и не делай макияж в затемненном помещении. Не льсти себе. И старайся по возможности выглядеть элегантно. Именно элегантно, а не моложаво. Поверь мне – так будет лучше. 9. Береги своего мужчину, даже если он стал морщинистым, беспомощным, ворчливым старикашкой. Не забывай, что когда-то он был молодым, сильным и веселым. И наверняка, он один из немногих, кто помнит тебя юной, стройной, красивой. И возможно, он единственный, кому ты сейчас по-настоящему нужна. 10. Не старайся любой ценой угнаться за временем: разбираться в новых технологиях, маниакально следить за новостями, постоянно изучать что-то новое, чтобы не «отстать от жизни». Это смешно. Делай то, что тебе нравится. 11. Ни в чем себя не вини. Как бы ни сложилась твоя жизнь или жизнь твоих детей – ты сделала все, что могла. 12. В любой ситуации сохраняй достоинство. До самого конца! Постарайся, моя дорогая, это очень важно. И помни, если ты до сих пор жива, значит, это кому-нибудь нужно.

Ехал старенький трамвай. — Вы куда? — В цветущий май. — А потом? — Через просторы, Где живут моря и горы. — А потом? — На остров Лета, По широким лентам света И небесным куполам, Обогнав аэроплан. Ну, и дальше по орбите. — Можно с Вами? — Заходите. Дверь открылась, приглашая, И в пустой вагон трамвая, Будто утренний посол, Зайчик солнечный вошёл. _____ Алеся Синеглазая Из книги «С любовью, тебе»

Фёдор Углов – хирург блокадного Ленинграда. "Попадёшь к Углову – есть шанс выжить...". "Бомбят... Опять бомбят!" – раздался крик медсестры из коридора. Стены старого госпиталя на Суворовском проспекте задрожали, штукатурка посыпалась с потолка прямо на операционный стол. Доктор Фёдор Углов машинально склонился ниже, закрывая рану собой, чтобы уберечь пациента от пыли и осколков. В тусклом свете керосиновой лампы блеснули инструменты. Еще минута – и надо продолжать операцию, время не ждёт. "Электричества больше нет!" – медсестра вбежала в операционную, прижимая к груди поднос с инструментами. Лицо ее бледное: очередной взрыв вывел из строя генератор. Хирург Углов поднял глаза на единственный источник света – коптящую лампу – и уверенно сказал: "Продолжаем. Давайте лампу ближе." Он уже не в первый раз оперировал в полной темноте под обстрелом. Ассистент дрожащими руками поднес лампу: ее мерцающего света едва хватало, чтобы различать окровавленные бинты. Фёдор Григорьевич аккуратно нащупал скальпель на подносе и склонился над раненым. Внезапно совсем близко раздался оглушительный грохот. Медсестра вскрикнула и инстинктивно пригнулась. Мгновение – и тишина, только сыплются стекла из выбитого окна. Углов огляделся: все живы. Но на полу блестел металл – скальпель, единственный стерильный инструмент, выпал из рук сестры при взрыве. Новый скальпель достать негде – этот был последним чистым. Операция не закончена: на столе тяжело раненый солдат, его жизнь висит на волоске. Доктор Углов выпрямился и твердо бросил: "Бритву!" Медсестра не сразу поняла: "Что, простите?" – "Лезвие для бритвы, быстро!" – повторил хирург уже громче. Вражеские снаряды могли разрушить стены, но не его решимость спасти жизнь. Через секунду лезвие безопасной бритвы уже было зажато длинным хирургическим зажимом. Фёдор Григорьевич наклонился к ране: импровизированным "скальпелем" он продолжил оперировать, будто так и должно. Ассистент и медсестра переглянулись, а затем снова сосредоточились на пациенте. Бомбы снаружи рвались одна за другой, но в маленькой операционной шла тихая битва за жизнь. И в этой битве хирурги не собирались отступать. В осаждённом городе Эта сцена – не эпизод из художественного фильма, а реальный случай из практики Фёдора Григорьевича Углова. Он был одним из тех выдающихся врачей, кто провел все 900 дней блокады Ленинграда у операционного стола, спасая раненых. До войны Углов уже был опытным хирургом. Родом из далёкой сибирской деревни, он прошёл тяжелый путь – от земского доктора в глуши до аспиранта ленинградского института. Когда в 1939 началась Советско-финляндская война, Фёдор Углов служил военным хирургом на фронте, прямо в полевых госпиталях. Там он научился оперировать в палатках под обстрелом, без сна и отдыха. Этот опыт позже пригодился ему сполна. В июне 1941-го началась Великая Отечественная. Углов, имевший к тому времени несколько хронических болезней после ранений и тяжелых инфекций, не годился для отправки на фронт в стрелковые части. Но от своей войны он не уклонился: вместо винтовки он выбрал скальпель. Фёдор Григорьевич принял решение остаться в Ленинграде и лечить раненых в осаждённом городе. Его назначили начальником хирургического отделения военного госпиталя на Суворовском проспекте. Ленинград окружили враги, началась блокада. В первые же месяцы жителей накрыло сразу две напасти: бомбы и голод. Углов отправил свою семью – жену Веру и трех маленьких дочерей – эвакуироваться из города, как только появилась возможность. "Ты нужен здесь больше, чем дома", – сказала жена, прощаясь с ним на переправе через Ладожское озеро. Она старалась скрыть слёзы, понимая, что муж остается в смертельной опасности. Фёдор Григорьевич лишь кивнул: "Береги детей. А я буду беречь наших раненых." Семья уехала, а он вернулся в холодные коридоры госпиталя, где впереди его ждали самые тяжелые годы жизни. Голодные будни хирурга Первая блокадная зима ударила страшным морозом. Бомбёжки повредили городские котельные – в госпитале не было отопления. Хирурги оперировали в шинелях и валенках, пальцы немели от холода, дыхание превращалось в пар. Но еще хуже был голод. Суточная норма хлеба для рабочего населения, к которому приравнивались врачи, снижалась до 250 граммов в день, а для остальных – и вовсе 125 граммов. Этот хлеб даже хлебом назвать было трудно: серо-черная клейкая масса с примесью опилок и целлюлозы. Фёдор Углов, как и все, получал свой крохотный паёк и часто отдавал часть более истощённым коллегам. От постоянного недоедания кружилась голова, в глазах темнело, ноги подкашивались. Тем не менее каждый день он проводил сложнейшие операции, зачастую по многу часов подряд. "Доктор, вы даже хлеб сегодня не доели..." – заметила как-то санитарка Нина, укладывая носилки. Углов устало улыбнулся в ответ: "Потом доем. Сейчас не хочется." На самом деле желудок мучительно сводило от голода, но Фёдор Григорьевич научился не обращать внимания на свою боль. В краткие минуты отдыха он отвлекал себя работой ума – писал научные заметки, обдумывал медицинские статьи. Коллеги удивлялись: вместо того чтобы хоть чуть-чуть поспать, доктор Углов сидит над исписанными листками при свете коптилки. Так рождались главы его будущей докторской диссертации. "Если мозг занят делом, сердце меньше ноет от голода," – тихо объяснил как-то Углов молодому врачу, который застал его ночью за письмом. Так, между тяжелейшими дежурствами, под вой сирен воздушной тревоги, хирург готовил научный труд – чтобы не сойти с ума от боли утрат и физического истощения. Голод в блокадном Ленинграде был страшнее бомб. Доктору Углову доводилось оперировать раненных бойцов, у которых вместо мышц под кожей были одни кости – настолько истощенными они поступали из окопов. Он видел, как люди умирали не столько от ран, сколько от истощения. В самом госпитале многие хирурги и медсёстры еле держались на ногах; некоторые, исчерпав последние силы, падали замертво прямо на рабочем месте. Фёдор Григорьевич тоже был на грани: за время блокады он похудел более чем на 20 килограммов, лицо ввалилось, щеки покрылись щетиной – бритву оставлял для спасения жизней, а не для себя. И все же он выжил вопреки всему. Спустя годы Углов с улыбкой говорил, что спасла его обычная профессиональная обязанность. Дело в том, что около месяца в 1942 году Фёдор Григорьевич исполнял обязанности начальника госпиталя. Каждый день он лично проверял пищу на госпитальной кухне – пробовал пару ложек жидкой каши или баланды, прежде чем ее раздадут больным. Эти жалкие добавки калорий оказались тем самым критическим минимумом, которого хватило поддержать жизнь в измождённом организме хирурга. Сам Углов потом признавался, что без тех ежедневных проб еды он, возможно, не дожил бы до снятия блокады. Подвиг длиною в 900 дней Весь город жил надеждой на скорое освобождение, но блокада затянулась. Фёдор Углов провёл в осаждённом Ленинграде с сентября 1941-го по конец января 1944-го – все 900 блокадных дней. Госпиталь на Суворовском проспекте никогда не пустовал: днём и ночью туда поступали раненые бойцы с фронта, истощённые жители, пострадавшие от обстрелов. Хирург Углов сутками не отходил от операционного стола. Он своими руками вернул к жизни сотни людей: извлекал пули, осколки снарядов, оперировал проникающие ранения в живот и грудную клетку, накладывал бесчисленные швы. Некоторые операции длились по 6–8 часов, и нередко во время них вокруг грохотали взрывы. Не раз случалось, что во время хирургической работы начиналась бомбёжка. Стены ходили ходуном, в окна летели осколки. Однажды ударной волной выбило стекло в операционной, и осколки посекли лицо ассистента. Углов, не отрываясь от раны, только бросил: "Всем пригнуться!" – и продолжил работать, когда пыль улеглась. Вместе с коллегами он накрывал собой открытые раны, чтобы в них не попала инфекция. Ни одна бомба не заставила его оборвать начатую операцию. Пациенты потом вспоминали со слезами на глазах: они лежат без сознания, а очнувшись – живы, перебинтованы, рядом склоняется исхудавший хирург с осунувшимся лицом. Многие не знали имени своего спасителя, но каждый понимал: этот врач совершил подвиг. Фёдор Григорьевич Углов не покидал пост ни на день. Даже когда немецкие снаряды разорвались рядом с госпиталем и часть здания обрушилась, он помогал вытаскивать раненых из завалов и перевязывал их прямо во дворе, на снегу. В какой-то момент в городе начали ходить слухи, что один неугомонный хирург умеет буквально вытаскивать людей с того света. Солдаты, проходившие лечение и возвращавшиеся в строй, говорили: "Попадёшь к доктору Углову – есть шанс выжить." Так имя Углова стало символом надежды для многих бойцов. После победы 27 января 1944 года блокада Ленинграда окончательно пала. Изнеможденный, исхудавший доктор Углов встретил этот день на работе – делал срочную операцию и едва обратил внимание, когда вдалеке гремели праздничные салюты. Война еще продолжалась, но смертельное кольцо вокруг города было разорвано. В госпитале все одинаково ликовали и плакали от радости. Фёдор Григорьевич тихо улыбался: он выстоял. Спустя несколько месяцев после снятия блокады в Ленинград вернулась семья Углова. Жена Вера Михайловна и дети эвакуировались три года назад, и вот наконец долгожданная встреча. Они не узнали его сразу на перроне – перед ними стоял постаревший мужчина в мешковатом бушлате, с глубоко запавшими глазами. "Федя...?" – неуверенно прошептала жена, всматриваясь в это изможденное лицо. И только когда он открыл объятия, дочери бросились к нему: "Папа!" Углов прижал детей к груди, а жена плакала у него на плече. "Я знала, что ты дождешься" – говорила она сквозь слёзы. Фёдор Григорьевич гладил родные лица и думал о том, что, пожалуй, это и есть самое большое чудо – простая семейная встреча на фоне уцелевших колонн вокзала. После всего пережитого он снова был с близкими. Фёдор Углов прожил еще долгую и удивительную жизнь. Он продолжил оперировать и после войны, спасая людей уже в мирное время. В 1949 году защитил докторскую диссертацию, начатую в блокаду, и стал одним из ведущих хирургов страны. Годы шли, а Углов не расставался со скальпелем: он провел свою последнюю операцию накануне своего 100-летнего юбилея! Этот человек, прошедший через холод, голод и смерть блокадного Ленинграда, стал легендой медицины – символом несгибаемой воли и преданности врачебному долгу. История Фёдора Григорьевича Углова напоминает нам, что даже в самые тёмные времена находятся люди, чей мужественный труд возвращает надежду и дарит жизнь другим.