Уроки красоты

1921 год. В деревне немая девка скормила комиссару мёд со спорыньей и смотрела, как он сходит с ума. Она шла по лесу босая, с маткой в коробе и улыбкой на пепельных губах Тишина над Медвянкой стояла такая, что, казалось, можно оглохнуть. Не лаяли собаки, не скрипели колодезные журавли, и даже ветер, запутавшись в бурьяне, затихал, словно боялся нарушить покой мертвого села. Ульяна вернулась сюда на закате, когда длинные лиловые тени легли крест-накрест на просевшую дорогу. Она шла босиком по холодной пыли, и подол её выцветшего сарафана волочился по земле, заметая следы. В руке она несла пустой глиняный горшок, перевязанный бечевой. Глаза у неё были светло-серые, как пепел, и смотрели они куда-то сквозь предметы, словно девушка видела не покосившиеся избы, а то, что пряталось за ними. Тиф выкосил Медвянку под корень еще в прошлом ноябре. Те, кто не умер в горячке, разбежались по лесам, и обратно не вернулся никто. Кроме неё. Она прошла мимо заросшего лебедой палисадника, где раньше цвели золотые шары, и толкнула плечом рассохшуюся дверь крайней избы. Внутри пахло сухой мятой и мышами. Ульяна опустилась на колени перед печью, засунула руку глубоко в поддувало и вытащила оттуда тяжелый, обмотанный холстиной сверток. В нём хранились не монеты и не хлеб, а нечто более ценное в голодный год — маточное молочко и горстка сухих личинок, последняя надежда на жизнь. Свою тайну она унесла на дальнюю пасеку, в овраг, куда даже самые отчаянные деревенские мальчишки боялись соваться. Там, среди стволов, поваленных буреломом, стояли колоды — старые, замшелые, но живые. Внутри гудело. Этот звук был для Ульяны единственной речью, которую она понимала без слов. Она дала обет молчания в тот день, когда последний раз слышала человеческий голос — хрип отца, умолявшего её уходить в лес и не возвращаться. С тех пор губы её сомкнулись, и открыть их мог только Бог, в которого она больше не верила, или пчелы, которые стали её исповедниками. Пчелы не жалили её. Они садились на плечи, запутывались в нечесаных волосах, ползали по шее, щекоча кожу, и Ульяна улыбалась, чувствуя себя частью улья. Она научилась угадывать погоду по гулу, предсказывать дождь по лёту, а смерть — по внезапной тишине внутри колоды. Когда с востока потянуло гарью — резкой, химической, — пчелы забеспокоились первыми. Рой взвился над пасекой черной тучей, и Ульяна поняла: идут. Продотряд въехал в деревню на рассвете, и даже солнце, едва показавшееся над лесом, словно померкло от скрипа телег и храпа загнанных лошадей. Их было двенадцать. Одиннадцать красноармейцев в мятых, пропотевших гимнастерках и один человек, который не носил форму, но власть его чувствовалась сразу. Комиссар Горелый. Он сидел на передней телеге, расставив ноги в хромовых сапогах, и курил самокрутку, стряхивая пепел прямо на спину возницы. Лицо у него было узкое, с тонкими губами и глубокими залысинами, над которыми топорщился рыжеватый пух. Глаза — мутные, цвета спитого чая, с красными прожилками от хронического недосыпа и ярости, которую он копил годами. Горелый ненавидел деревню органически, каждой клеткой тела. Он ненавидел запах навоза, мычание коров, покорные взгляды баб и молчаливую, непробиваемую хитрость мужиков. Он знал: крестьянин всегда прячет зерно. Всегда. Можно изъять всё, выскрести амбары, перетрясти сеновалы, но останется схрон — в лесу, в земле, в дупле старой сосны. И именно этот схрон нужен ему, чтобы наконец получить перевод в город, подальше от грязи и комаров, поближе к теплым кабинетам. — Стоять! — крикнул он, спрыгивая на землю. Тишина в ответ была такой плотной, что даже лошади перестали жевать удила. — Мертвое село, товарищ комиссар, — доложил молоденький красноармеец с конопатым лицом. — Тиф прошел. Мы проверяли. Никого. — Врешь, — отрезал Горелый. — Гляди. И он указал на ...продолжение...